Глядя по сторонам, можно было подумать, что странная компания из двух жандармов и хромого юноши с костылями вышла подышать свежим воздухом ранней киевской осени. Все трое шли медленной гуляющей походкой узкой Стрелецкой улицей вдоль древней северной стены Святой Софии. Липы и клёны, окрашенные тёплыми осенними тонами, роняли первые листья на желтые кирпичи тротуара.
Фельдфебель, лет тридцати пяти, лениво обменивался новостями со своим напарником, как бы вовсе не замечая арестованного. Свернули в Рыльский переулок, и у самой Софийской площади фельдфебель скомандовал: «Хальт!»
Он вынул пачку сигарет, угостил своего напарника, протянул Алёше. Алёша отрицательно мотнул головой. Закурили.
— Шпрехен зи дойч?
— Йа, герр фельдфебель.
— Зер гут. Где ты научился?
— Сам.
— Ого! Ну-ка, посмотрим твой аусвайс. — Фельдфебель достал из кармана алёшин паспорт. — Почему ты меня обманул? Тут написано, что ты — русский.
— Какая разница?
— Есть разница. Тебе только шестнадцать лет. Значит ты меня дважды обманул. Ты не можешь быть солдатом. Где ты потерял ногу?
— Я подорвался на мине. На своей. Неудачно приземлился с парашютом. Два месяца тому назад.
— Ты пилот?
— Нет. Стрелок. Наш самолёт подбили…
— О, да! У нас отличные лётчики-истребители!
— Нас подбили свои зенитчики. Случайно.
— О! Это совсем по-русски! — Затем после долгой затяжки задумчиво, — Тебе нужно уходить из города. Больше домой не возвращайся. Этот тощий негодяй ещё раз приведёт патруль. Боюсь, он не будет так добр, как я. Формально я не нарушаю инструкцию. У тебя в порядке документ и ты не призывного возраста. К тому же ты — инвалид. Ты не опасен для немецкой армии. Вот твой аусвайс. Раз у тебя написано тут, что ты русский, значит так и отвечай впредь. Понял? Иди!
Алёша взял свой паспорт и, стуча костылём, вышел на пустынную площадь, мощённую мелким лобастым булыжником.
Посреди площади среди старинных чугунных фонарей на постаменте, сложенном из диких гранитных глыб, на взбешенной маленькой татарской лошадке восседал в парадном шляхетском костюме знаменитый гетман.
«Эх, Богдан, Богдан, — глядя на памятник думал Алёша, — сражался ты за вольную Украину, да ни ты, ни твои казаки не знали никакой иной воли, как только казацкой. Храбро ты сражался в бою, лихо резал жидов, да не сумел создать свою вольную Украину-государство… Триста лет твои земляки, кто молится за твою душу, кто люто тебя проклинает. Вот и памятник тебе поставила Россия, единая и неделимая, признав твои заслуги в создании могучей империи. Не самый ли крупный камень уложил ты в фундамент этой империи?.. Шпоришь ты свою кургузую лошадку, оскалившуюся и не знающую, куда скакать. Смотришь в даль, неведомо куда позеленевшим от времени ликом, вытянув руку с гетманской булавой.
Длинная тень колокольни Святой Софии накрыла тебя и уперлась в Присутственные места. Зажат ты с одной стороны верой, с другой — властью, и не можешь вырваться из этих тисков…»
Алёша спустился Малой Житомирской к Думской площади. На Крещатике он подсел на платформу биндюжника, направлявшегося на Демиевку, к Ямской.
Уже затемно добрался он к инвалиду на Большой Китаевской, где оставил свою двуколку и верного старого Лыска.
Рано утром 1 октября, пристроившись к немецкому обозу, Алёша переправился на левый берег Днепра. Утренние лучи скупого осеннего солнца освещали золото куполов Лавры и Выдубичей, маковки Зверинца и благородный изумруд Андреевской церкви. Над зеркальной гладью тёмных днепровских вод осенними красками пылал крутой берег его родного города. Алёша смотрел на запад и по его щекам текли слёзы. Да, это был его родной город. Здесь родился его дед, его отец и он сам. Предки его вложили душу свою, своё умение и знания во благо этого древнего города. Они лежат в его земле. Алёша беззвучно плакал, содрогаясь всем телом, размазывая слёзы по лицу, как маленький Мальчик. Обида и горечь сдавливали ему горло…
Долгие дни и недели Алёша пробирался на восток по разорёной войной земле глухими просёлками от села к селу, от хаты к хате, часто ночуя среди неубранных полей в скирдах старой соломы под шорох разжиревших полевых мышей, ёжился от холода звонких октябрьских утренников.
Под Лубнами пал старый Лыско. Вечером он подошел и положил свою голову Алёше на плечо. В груди у старой лошади свистело. Алёша нежно гладил седую пыльную шерсть на лошадиной морде. Лыско фыркал, перебирая тёплыми бархатными губами. Большие глаза его помутнели и наполнились слезами. Животное прощалось с человеком.
Утром Алёша нашел Лыска в соседней лесопосадке. Он лежал на боку и улыбался оскаленными стёртыми зубами. Поздние осенние мухи обследовали свою добычу…
В первых числах ноября Алёша перешел линию фронта. Собственно, фронта, как такового он не переходил из-за его отсутствия. Вечером он забрался на чей-то сеновал и заснул. Утром его разбудили грубые толчки в бок. Когда Алёша открыл глаза, увидел над собой двух красноармейцев.
