Двигатели ровно гудели. Старый самолёт Ил-12 потряхивало на воздушных ухабах. Под крылом, покрытым застарелой копотью, проплывали белыми сахарными головами заснеженные забайкальские сопки. Черными гусеницами ползли от разъезда к разъезду вдоль железнодорожной колеи поезда. Над черными избами придорожных селений пушистыми столбами стояли дымы.
В третьем от пилотской кабины ряду у прямоугольного окошка сидел Алёша. Он с любопытством смотрел вниз, вытягивая шею, потому что крыло самолёта мешало ему. Алёша с удовольствием ощущал полузабытое состояние полёта. Он специально взял билет на самолёт, так как хотел посмотреть на громадную страну сверху, ощутить величие и необъятные просторы, сказочные богатства своей родины.
Когда его везли на восток четырнадцать лет тому назад, было душное лето. Сквозь зарешёченные окна видны были отдельные фрагменты великой дороги к океану, по которой стремительно громыхали на запад воинские эшелоны, а на восток обгоняли их скорбный поезд санитарные поезда да порожняки, спешащие за новым топливом для ненасытной топки войны. Конечно, можно было бы взять билет и на новый реактивный лайнер Ту-104, который теперь раз в неделю совершал рейсы между Москвою и Хабаровском, но летал он очень высоко и быстро, и Алёша опасался, что ничего не увидит. Временами он откидывал голову на удобную мягкую спинку кресла, прикрывал глаза. Перед ним проходили чередой те, с кем ему приходилось сталкиваться за эти долгие четырнадцать лет. Его судьба и их судьбы тесно переплетались, становились единым целым — громадной ветвью-судьбой от великого дерева-судьбы всего народа. И хотя этот народ назывался советским и изображался как единый монолитный дуб, в действительности-то состоял он из многих стволов и веточек, волокон и волоконцев, живущих своею жизнью, загнанной в глубину, но теплящейся в надежде пустить молодые ростки. Советский народ… Это не только те, кто каждый день ходил на заводы или в конструкторские бюро, в поле, в школу, институт, но и те, кто за длинными рядами колючей проволоки от Кольского до Чукотского полуостровов строил, пахал, собирал, изобретал, проектировал, добывал, учил и учился, вглядываясь в будущее, уже подозревая о великом обмане, ввергнувшем его в вязкое безысходное болото страшного крепостничества на бесконечном пути ко всё удаляющемуся несбыточному образу прекрасного будущего. Ещё не пришла пора громко задавать вопросы, требовать того, что декларировал Закон. Слишком силён был страх. Ещё не утихла боль в поломанных рёбрах, ещё кровоточили дёсны, лишённые зубов, ещё всё это было реальностью. Ещё болела память, ещё свежи были раны, ещё не превратились в прах те, кто пал на этом скорбном пути.
Умер, не дождавшись освобождения отец Афанасий. Уехал домой, в Ленинград, за пенсией доктор филологии Виталий Христофорович Бунге, реабилитированный в 56-м. В прошлом году и он упокоился на Пискарёвском кладбище, убедившись, что для науки остался изгоем, несмотря на возвращённый ему партбилет 18-го года.
Дождался реабилитации и бывший кап-три Лазарь Маркович Фрумкин. Уехал в свою милую Одесу. Писал Алёше, что работает в мастерской по ремонту телевизоров.
Старший лейтенант Шмат после расформирования Амурлага перешел на службу в дорожную милицию станции Комсомольск-на-Амуре. В прошлом году получил квартиру в новом кирпичном доме, женился.
Анисин стал досрочно капитаном за успешное окончание строительства поста, оцененное компетентной комиссией, принимавшей строения на баланс войсковой части, в 150 тысяч рублей.
Лейтенант Вадим заработал, наконец себе язву желудка, нашел жену, вернее она нашла его, и, демобилизовавшись, уехал с женой Марией Фёдоровной Стрельцовой и приёмной трёхлетней дочкой Мариночкой на запад, где, говорят, работает шофером и воспитывает ещё и сына. Мария Фёдоровна, бывшая повариха геологической партии, женщина крупная, а потому нежная и заботливая, вылечила Вадима от запоев и язвы, так как могла выпить куда больше хилого Вадима, чего он перенести никак не мог.
Дедушка Кондрат умер, как праведник. По утру сделалось ему худо, и старуха на вёслах сама доставила его в санчасть в Тамбовку. Старуха настолько переутомилась, переплывая могучую реку, что слягла рядом с дедом. Днём деда навестил Алёша.
— Помру я, сынок, сёдни, — прошамкал бледными губами старик. — Господь до себя кличет. Сделай милость, получи у мово начальства жалование за пол года. Должны мне. Отдай старухе… И позаботься об Сёмушке…
Оформив нужные бумаги, Шустрин на следующий день отбыл в Комсомольск.
Кстати, ему нужно было посетить своё районное кооперативное начальство.
В речном управлении ему предложили зайти завтра. А назавтра оказалось, что деду Кондрату ничего не следует. Шустрину были предъявлены платёжные ведомости, где против дедовой фамилии была аккуратная закорючка. Даже видавший виды Николай свиснул, пораженный прытью речных мошенников. О случившемся он коротко рассказал по телефону Алёше.
