— Ты, дед, как поп меня утешаешь.
— Что ж в том плохого? Утешить человека, укрепить ево дух — то божье дело, справедливое. Ты ж ведь тож так поступаешь. Не сознаёшь, а поступаешь! Знать, доброта в тебя вложена. И в майора того, што за тебя заступился. Он за тебя — ты за него. Вишь, Лексея взял к себе на службу. Калека он. Тяжело, а ты взял его. И не показал, што оказал милость, потому как обидел бы ево.
Што, Лексей, на войне ногу-то потерял?
— На войне, дедушка.
— За каки ж таки грехи попал ты сюды?
— Убил я, дедушка. Пошел сразу с повинной. Вот и здесь теперь.
— Не поверю, што ты душегуб, милок. Нет на тебе каиновой печати! Оговариваешь себя. Кого ж ты убил?
— Убийцу. Твоего давнего знакомца, дедушка, Матюшенко Дмитрия Ивановича.
— Вона как! Знать, молитвы мои дошли до ушей Господа! Што ж, за правое дело пострадать не грех.
— Зачем же ты пошел с повинной? — спросил Николай.
— Что ж, оставить под подозрением других людей? — Не дело.
— Дали-то тебе много за него.
— Хотели больше. Осведомителем был он. Немцам выдавал коммунистов, комсомольцев, евреев, а по началу сам садистски убивал, особо, когда жертвы были беспомощны. Для НКВД при немцах составлял списки тех, кто сотрудничал с немцами. Понятно, и шантажом занимался.
— Ишь, што из простого конокрада вышло! Это я всё виноват. Пожалел ево тогда под Орлом. Надобно, штоб ево тогда селяне кольями забили — не было б ни у меня, ни у тебя, Лексей, такого горя. Поди, знай, где милосердие проявить!
Што ж, не горюй, малый. Ты молодой. Духом окрепнешь. Живи на здоровье, людей радуй. Есть у тебя хто из сродственников?
— Нет, дедушка. Отца репрессировали в 35-м. Как врага народа. Мать немцы расстреляли в Бабьем Яру.
— Вона! Ну таких народных врагов, как твой батька, были полны лагеря. Верно, Николай?
— Верно. Всех реабилитировали в прошлом году.
— Чего?
— Ну, не виновные оне. Пострадали от Сталина.
— Как так от Сталина? А народ куды ж глядел? Как это могет один человек столько людей погубить? Значит — народ ему помогал. То ли облыжным путём, то ли силой, то ли ещё как, а приспособил он всех себе в помощники! Великий грех!
— А жена-то есть у тебя?
— Была. И дочка была.
— Што, кинула тебя?
— Нет. Погибли. Уже после войны. В 46-м. Рассказал мне об этом её земляк. Йосып Сердюк. Прибыл к нам в лагерь в 47-м. За участие в украинском национально-освободительном движении. Бандеровец. Получил 25 лет.
Докия, жена моя любимая, в январе 45-го родила дочку. Я уже в то время здесь был. Но не знала она об этом. А в начале 46-го стали организовывать в их селе колхоз. Первым делом выселили из села кулаков, кто побогаче, и нетрудовой элемент, служителей культа. И Докию выселили. Донесли на неё, что де колдунья и знахарка она. Бабушка её, София, к тому времени померла. Погрузили всех отселенцев в теплушку, а ту теплушку прицепили впереди паровоза, что вёл эшелон с внутренними войсками, которые воевали с националистами. Чтобы бендеровцы не пустили эшелон под откос. Однако, то ли поздно они узнали, что впереди паравоза теплушка с их земляками, то ли сознательно пожертвовали невинными людьми, — того Йосып не знал. Но пустили они этот эшелон под откос. Так и погибла моя Докийця…
— Царствие ей небесное, — перекрестился дед. — Господи, господи! Како народу-то пострадало в сём злополучном веке! И за што же? За словоблудие! Отвернулся народ от Бога, позабыл мудрые моисеевы заповеди, возомнил себя сильнейшим, обуяла ево гордыня великая. Оттого-то все наши беды. Видать, прав пророк Иоанн, близок конец света! Ох-хох…
— Хватит тебе вздыхать, дед. Мрак то всё религиозный. Щас, вот, рыбки наловим — и порядок. Времени, видать, у тебя много думы думать. Вот озаботить тебя каким-либо делом, сразу легче станет. — Заметил Анисин.
— Дурман то есть. Человеку положено думать. И время ему должно быть дадено для того. А так — он говорящий скот. Не дать думать, озаботить повсечасно — всё одно, што залить глаза водкой али чифирём. Не, милок. Глупый и пустой ты человек. Даром, што в командирах ходишь. Не мне тебя переделывать. Таким тя Бог сотворил. Много ещё горя хлебнёт народ по всей Руси от таких, как ты командиров — малых и больших. Народ — он мудр. Истинно говорю: «Не в свои сани не садись!»
А на мои слова не сердись. Прости старика. — Дед поглядел на солнце и продолжал, — Время уж. Берите, ребята, сетку. Как раз возьмёте голубчиков.
Мотор бойко застучал. Дед, как и прежде, стоял у колка с кольцом. Рядом, у самых дедовых ног, сидел, растопырив усы и распушив богатый воротник, кот Сёмушка. Алёша встал и помахал рукой. Кот встрепенулся, мяукнул, встал на задние лапы и тоже сделал взмах лапой. Правда получилось у него так, будто он назойливую муху ловил, а потому кроме Алёши никто этой котовой выходке не придал значения.
