В глубине души Арес сомневался, однако то ли был упрям, то ли слеп и глуп, то ли просто не было у него достаточно времени на сомнения. А вот сейчас, когда Сейри был так близко, когда глаза смотрели в глаза и не было между ними Чёрного Паладина, вождь почти был уверен в том, что кто угодно мог быть предателем, но только не Рэй. Не этот бледный, сжавшийся в комок и откровенно переживающий внутреннюю бурю эмоций юноша. Нельзя было идти на поводу у своих чувств, но и с лёгкостью отпустить Сейри, даже предателя, было невообразимо трудно.
— Что, Зверь, не можешь выбрать? — ухмыльнулся Йен, забавляясь хмурым и, кажется, всё-таки смятенным выражением лица противника. — В таком случае позволь тебе немного подсобить.
Рэй настолько глубоко ушёл в себя, что сперва даже не понял, что же происходит вне его воображаемого внутреннего мира, куда юношу настойчиво увлекал тот самый, недосягаемый, призрачный образ незнакомца. Просто как-то разом всё стало безразличным и пустопорожним, а дальше был миг ослепляющей вспышки сознания. Именно в тот момент, когда его пальцы соприкоснулись с ладонью призрачной фигуры, когда тот, неизвестный, почти обернулся и он даже смог увидеть его лицо, обрамлённое белыми, словно снег, волосами, мир вокруг окрасился в багровые цвета.
Только что он видел, что остриё меча упирается в перину, на которой сидела Славка. Даже если Йен и был безумен, он бы не стал распылять хансинский порошок: не для того Чёрный Паладин проделал весь этот путь, чтобы свести счёты с жизнью от безысходности. Рэй был уверен в том, что Йен что-то задумал, и когда тот отпустил его руку, вздрогнул, почувствовав, как земля ушла из-под ног.
Таис… Он, повернув голову, долго смотрел на друга, пытаясь понять, что не так. Тот выглядел удивлённым, растерянным, его глаза с неверием смотрели куда-то далеко вперёд, а губы, слипаясь, пытались что-то прошептать. Кажется, кто-то кричал имя Босфорца: яростно, надрывно, сломлено, вкладывая в этот крик нечеловеческие, выше обыденного понимания чувства. Рэй и сам ощущал их, эту всеобъемлющую любовь, словно она тяжёлым морозным саваном повисла в воздухе.
А после он увидел. Рубиновые капли, падающие на пол с витой гарды, плетёную рукоять, которую сжимала рука в чёрной кожаной перчатке, и меч, вошедший в грудь Босфорца по самый эфес.
Йен резко одёрнул руку, из-за чего металл покинул плоть с омерзительным хлюпаньем. Таис упал на пол, отчаянно прижимая руки к груди, к тому месту, где на светлом одеянии расползалось кровавое пятно.
Рэй вздрогнул, смотря на друга с неким интересом и холодной расчётливостью. Готовый рассмеяться от осознания той нелепости, которая происходила вокруг. Взгляд глаз цвета серебра медленно угасал, а вместе с ним угасало и пламя настолько искренних и глубоких чувств, ради которых стоит только жить, но никак не умирать.
Йен сдавленно прошипел сквозь зубы и резко обернулся, со всей силы хлестнув женщину по лицу. Со злостью мужчина выдернул из своего бедра острую заколку с резным набалдашником, которая всё это время венчала сложную причёску ардки.
— Подохни, тварь, — выплюнула Славка, явно уже не в силах подняться с пола. На висках выступили крупные капли пота, тяжёлая грудь высоко вздымалась, а под самой женщиной растекалось влажное пятно, впитываясь в перину с бесценным хансинским порошком.
— Подох бы, если бы ты, женщина, целилась чуть выше, — процедил в ответ Йен, стремительно вскидывая меч.
Из раны обильно сочилась кровь, но для столь опытного, как Чёрный Паладин, воина она была всего лишь досадным недоразумением. Славка, в отличие от него, Рэя, до последнего берегла свой козырь в рукаве, но в нужный момент многоликие почему-то отвернулись от своей дочери, и рука подвела её.
Арес, ринувшийся вперёд. Роксан, ещё более стремительный и разъярённый, чем его брат. Арды, идущие за своим вождём до победы или же смерти. Зелёный плащ и рыжие косы что-то кричащей, похоже, всё-таки ему сестры. И чеканная походка графа Максимилиана, вокруг которого, казалось, сгущается мрак. Никто из них не успеет. Снова смерть невинных. Очередная кровь на его руках.
Наверное, это должно было быть больно, но Рэй не чувствовал боли. Только тугой живот женщины и сильные толчки в нём. Когда-то их предки верили в то, что в этом мире всё существует в гармонии, балансе, равновесии, и оттого неравноценный обмен просто невозможен, ибо он нарушает природу вещей. Так почему, если мир действительно был таков, он не мог обменять свою жизнь на жизнь ещё даже не рождённого ребёнка? Возможно, всё его существование сводилось к тому, чтобы помочь родиться тому, кто кому действительно уготована благословенная судьба. По крайней мере, о чём-то подобном гласило одно из сокровенной триады последних пророчеств последнего сколотского шамана.
