Самка в стае тоже была. У нее аж шерсть на холке дыбом встала, когда она чужачку учуяла. Но та, хоть и держалась около вожака частенько, все ж подругой его не была. Да и пахло от пришлой суки вожаком не боле, чем от прочих, и она проглотила клокочущий в глотке свирепый рык.
Не ей решать, кому быть в чужой стае, а кому нет. Он вожак, ему виднее.
Чужаки шатались по Лесу, ходили, переговаривались, и ее тянуло пошалить, испугать их. А коль испугаются — то и погнать по зимнему лесу, весело, перескакивая заснеженные кусты да валежины, подвывая, подзывая стаю.
Гости метили снег, и стволы деревьев, и мерзлую землю глубоко под снегом — не так, как зверь метит, от их меток не запахом тянуло, а силой. Сила тоже была чудна, и она, после ухода чужаков, обязательно возвращалась к меткам. Обнюхать, запомнить. Поверх не метила — почто ей? Этот Лес и так весь ее, без меток.
Однажды тот, от которого пахло чужим Лесом, и тот, который легче остальных ходил по Лесу, прошли так близко, что, поверни она голову, можно было бы ткнуть опытного носом под колено, а когда он, подвоха не ждущий, упадет — ухватить за куртку ли, за живое горло, да и извозить в снегу до полного непотребства.
Сдержалась.
Но это давалось все труднее.
Вот так и вышло, что когда переярок затеял дурачиться, то и она не выдержала. Да и как тут было устоять, когда снежок тот прямо над ней пролетел, и вожак, с которым тягаться было притягательно и страшно, спиной развернулся, и самка, которую все едино шугануть хотелось, тут же вертелась, а переярок, что, переярок не противник…
Но то все были игры да игрушки. А теперь вот им край пришел. Теперь собиралась метель. Она чувствовала ее приближение остро, властно. Там, в вышине, с беззвучным звоном сыпались снежинки. Каждая упавшая уносила с собой миг. Каждая летела вниз отвесно в полном безветрии. Обманчивое было это безветрие. Лживое. От него беспокойно делалось. Хотелось припасть на лапы, сжаться в комок, толкнуться, да и понестись по-над сугробами, стелясь размашистыми саженными скачками.
Скоро, скоро.
Скоро поднимутся из этих сугробов родичи, потрусят бодрой рысцой, ступая след в след. Поспевая за своим вожаком, все наддавая и наддавая ходу. И когда соберутся, воспрянут все, призванные нынешней бурей, понесется по белому бездорожью снежная стая, впитывая разлитую в воздухе зимнюю морозную силу, ликуя, прославляя лес, вьюгу и луну торжествующим воем.
Об прошлом разе, в ветреную песню, на которую стая отзывается, удавочка вплетена была. Петля ловчая. Ну, да она и не такие силки рвала. Не то дивно, что кто-то на снежного волка петлю сторожит, а то дивно, что снежному волку умника того вычуять не удалось.
Стережется, стервец. Везучий.
Но все то везение — до поры, до времени. Как решится ловчий близенько подойти, так вся его удача и выйдет. А ныне у нее другие дела, ныне, пока буря не пала, надо окраину обойти. Мало ли, кого в Лес забрести ныне угораздило. Завернуть след, пока не поздно. Опять же, мало ли, что у неурочного люда при себе окажется. Нет, ей, волчице, их еда без надобности, вокруг и так силы разлито невмерно, и метель идет, но коли вдруг чего сыщется — сожрет всенепременно. Не пропадать же добру?
Я пришла в себя в укромном местечке в глубине леса, под стволом старого выворотня. Сквозь прорехи сухих ветвей виднелось ночное небо — темное, звездное. А вокруг — снег. Белое богатство, щедро просыпанное на землю вьюгой. Прислушалась к себе и поняла, что стая уже ушла. Нет, кабы встала нужда — призвать я их в любой миг могла бы, да на что? Нет в том надобности. Я вылезла из убежища, на короткий миг перепугавшись — застряла! — суматошно загреблась, толкнулась, и выметнулась на полянку. Вслушалась-вчуялась настороженно в зимний лес. Тихо. Нет никого опасного поблизости. Встряхнулась, пустив роскошную шубу волнами и плеснув искрящими под луной снежинками на нетронутый покров полянки. Мстительно сыпанула на коварный выворотень снега задними лапами — может, я и могу при нужде в единый миг снегом осыпаться, но то вовсе не значит, что защемленные бока меня радуют! Да и потрусила прочь с поляны, напрямую, через густую чащу, где обтряхивая снег с нижних ветвей белой спиной, а где просачиваясь змеей-поземкой, оставляя позади себя то чернеющие в лунном свете голые стволы деревьев, то длинные языки чуть иначе лежащего снега.
