Как зима пришла — так и полегчало. Но все едино…
Только в третью мою волчью зиму, со встречи с лекаркой, я-Нежана началась. Потихоньку, помалу, начало пробуждаться во мне человеческое. Поперву разум у проклятия отвоевать удалось. Вослед разуму память возвертаться стала. Не вся, и не быстро — но мне и того достало. Начала я у спутавших меня морозных струн по шажочку, по пяди, отвоевывать самое себя. А как истаял снег в полях, так и сошла с меня снежная шкура. Сама сошла, я трудов к тому не приложила. Я-то с испугу, сызнова в в волка оборотиться попыталась — и хоть удалось мне это, а все ж, всем нутром поняла, недолго мне волком гулять осталось. Тогда-то и притекла я к Яринке за помощью. А она и помогла.
Долго она меня тогда в бане отогревала, все в толк взять не могла, что не страшен мне мороз, хоть и голышом по снегу гуляй — не застужусь я, не обморожусь. Об ту пору я самое с себя мало помнила. А имя прошлое и вовсе забыла, как не было — вот и поименовала меня добрая лекарка Снежаной…
Но то дело минулое. Я отогнала мысли лишние, не об том нынче думать след.
— Искал меня Колдун? — вопросила, а сама и глаз на лекарку не подняла. Ложку в каше разглядывала, будто важнее той ложки ничего и нет.
— А как же! — отозвалась подружка, и я явственно расслышала ухмылку в ее голосе. — Они в Боровищах в доме старосты стояли, старостиху Горд Вепрь о тебе и расспрашивал.
И я против воли ухмыльнулась этим ее словам — до того ядовитой была прозвучавшая в них ласковость. Да и то — старостиха Лугана, пожалуй, расскажет.
— Вы бы, дуры, ещё Волчаной кликать стали!
Но да не об дядьке Ждане речь, а об том, что Твердислава прямо предупредила — не выйдет у нас просто отмолчаться, надобно как-то люду объяснить, кто я есть да откель взялась. И постановила — надо помощи искать.
В Боровищи мы отправились, лишь только дорога просохла. Твердислава просила Лугану замолвить за меня словечко: буде речь зайдет, подтвердить — да, мол, была у лесовиковской трактирщицы такая дальняя родня. И слово за слово, но вытянула старостиха из Твердиславы всю правду. Яринка, было, увиливать взялась — но матушка Твердислава только взглядом повела, и лекарка притихла. Я же и вовсе молча у стеночки сидела, мне тогда молчалось легче, чем говорилось, все я к людям близ себя привыкнуть не могла.
Лугана, выслушав все, что у Твердиславы сказать нашлось, молчала долго, рассматривала скатерку шитую на столе под своими ладонями. Я уж уверилась — закричит сейчас, позовет на помощь, всполошит народ…
— Не так сделать нужно, — сказала она твердо, вдосталь узорочьем налюбовавшись, — Вот что мы с вами людям говорить станем…
Это она, хитроумная боровищенская старостиха, придумала мне мужа, что самоцветы по пол-года в дальних горах промышляет, и злую свекровь, и немирье ее со мной, от которого только из дому бежать. И полюбовницу мужнину. А ещё велела Твердиславе и Яринке, на расспросы обо мне никому ничего толком не говорить, а только ругаться ругательски, и лишь самым доверенным людям, по большой тайне, можно малую часть поведать, и то имен не называючи. А сплетни, мол, нужные, она и сама распустит, да так, что никто потом и следов не расплетет. Одному шепнет одно словечко, другому — иное. Так и вышло — луны не прошло, а гуляли по селищам на окраине Седого Леса слухи один другого дивнее, и каждый кто говорил, свято верил, что уж он-то истинную правду ведает. И никто, не единая душа, не назвал рядом с этими байками имени боровищенской старостихи.
Так что, не там, ой, не там Колдун правды доискиваться вздумал.
— Ты попозже выбери случай, загляни к дядьке Ждану, посмотри — все ли ладно? — я вопросительно взглянула на Ярину, и она кивнула. Вот и добре. Вот и выполнилось то, зачем пришла.
Лекарка же на мою просьбу только поморщилась досадливо:
