Как то вышло — не ведаю, но Седой Лес я чувствовала, чуть ли не как самое себя. В какую бы глухую чащобу не занесло меня метельное беспамятство — я всегда ведала, где я, и куда идти след, чтобы выбраться к опушке, или к реке, или к дороге. Или к жилью.
К Лесовикам я прошла, ровно по струне, от селища ко мне прочно натянутой. На опушке приостановилась чуток, пробуя чуткими ноздрями воздух, поводя настороженными ушами — тихо. Спит селище. Дымами печными тянет, скотным духом. Жильем человечьим.
А как ни запахов, ни шумов подозрительных не учуяла, так и потрусила вдоль опушки, закладывая широкую дугу. Лекаркина изба на отшибе стояла. Можно было бы и напрямки пройти, могла я быть тихой да неприметной, могла и собак обмануть так, что не одна бы не встревожилась, лая не подняла… Вот только не ведала — магов провести удастся ли? Эти-то, коль вцепятся, похуже собак будут. А еще, не хотелось мне, чтоб вопросами они разными задаваться начали — к примеру, чего ради снежный волк в селище приперся, да что ему тут понадобилось?
Нет уж, лучше я постерегусь с излихом, чем от Горда Колдуна улепетывать буду.
Вышла я к тыну в давно примеченном месте, потопталась немного, да и перемахнула его. А здесь уже до Яринкиного подворья рукой подать.
Скользнула в калитку, прошла по утоптанной дорожке к порогу. Замерла.
Напряглась, примеряясь к плотно спеленавшим меня путам проклятья, рванулась из них — да и вывернулась из шкуры. Снег грудой к порогу пал, я же шагнула вперед, к лекаркиной двери, уже девкой.
Хороша у подружки каша, а хлеб и вовсе таков, что не враз наешься.
Сама она напротив села. Плечи платком теплым укрыла, ноги под себя подобрала. Я мазнула по ней взглядом, да к хлебу с кашей вернулась. Про себя же лишь головой покачала — ишь, сидит, смотрит… Я себя чувствовала, ровно домой вернулась.
Как первый голод утолила, тогда и спросила то, зачем пришла:
— Что там с охотниками?
Ярина чуть поморщилась — куда, мол, торопишься, не поевши толком, за расспросы хватаешься? Встала, горячего травяного взвару мне подлила, заботливая.
— Что им станется, охотникам-то?
Она вздохнула, и опустилась на лавку, сызнова подобрав под себя ноги.
— К утрему вернулись. Меня не звали — то ли все хорошо, то ли своими силами справились. Будь с ними что серьезное — дядька Ждан уже упредил бы.
И пытливо взглянула на меня. Я качнула головой, челка прядями мотнулась за движением. Яринка спрашивать не стала — и так ведала, в метель во мне разума не остается, ведет меня воля проклятия, и все, что в метель случится, я не вдруг вспоминаю. Про то, что, волком став, я не сразу самое себя вспоминаю, она, впрочем, тоже ведала. И не отвращало ее от меня то знание. Не пугало.
Мы впервые столкнулись, когда лесовковская лекарка перед метелью, когда уже близок был ее голос, в Лесу заплутала. Я тогда ее из Леса, почитай, на себе вынесла. А она не испугалась — ухватила за загривок, к боку боком привалилась, да так, уцепившись, и шла через валежины-буреломы. В другой раз уже сама меня позвала, отчаянная. Хлеба вынесла, сыра домашнего. Хоть и не нуждаюсь я в пищах зимой, а все ж, сама не ведала, сколь стосковалась по хлебу.
Я, кажется, тогда себя и вспоминать начала.
Так вот и повелось с тех пор. Она меня часто звала — то за снежноцветом, то к Границе эльфийской вдвоем сходить. И говорила — не как со зверем говорят, с тварью неразумной, а как… Будто с человеком беседу вела. Странным, иным, а все едино — с человеком. Не велик в Яринке магический дар, зато иного дара боги щедро отмерили. С тех встреч я возвращаться начала.
В тот год я проклятие переломила.
Первый-то год и поныне вспоминается лоскутным одеялом, рваными клоками тумана. Я вовсе собой не володела, хуже зверя бессмысленного была. Но пока стая рядом была — и я общим разумом держалась. Страшен тот год мне был, а лето — и вовсе жутью встало. Палил меня летний жар, топило ясно солнышко — а растопить не могло. И маялась я, и последнее разумение теряла. Голод меня гнал лютый. Это зимой снежному волку окромя морозу, иной пищи не надобно, силы кругом вдосталь разлито. Летом же… Все живое, что на глаз попадало, рвала. Всей удачи — что жилья людского я звериным наитием сторонилась, вело меня в глушь, в чащобы непролазные. А то ведь…
Хуже бешеной была. Удержу не ведала.
