Но дело было даже не в том, что отражение в зеркале ему не понравилось. Как раз наоборот. В глубине души вдруг больно шевельнулось забытым осколком самоуважение. Петр Болдырев вдруг ясно понял, что праздновать свою демобилизацию из рядов Вооруженных сил третий десяток лет – занятие пусть и увлекательное, но не самое достойное. Что гордость его человеческая – это и не гордость вовсе, а так, пьяный кураж. Что он и впрямь мог бы стать человеком, одетым в костюм, а не ряженым по случаю.
– Эх, если б все сначала, и жизнь перекроить наново… Чтоб без водки и драк, грязи и скотства!..
От этой мысли защипало глаза. Дядя Пёдыр шагнул к столу, ухватил за горлышко водочную бутылку и сделал несколько больших глотков. Осколок самоуважения еще чуть кольнул, шевельнулся, и лег на место.
– Не хочу костюм! – пробурчал он сердито.
Василий в это время так же занятый интеллигентным опохмелом, не разглядел всего богатства эмоциональной палитры своего товарища. Осушив полкружки сухого вина, он зевнул и авторитетно заявил:
– Ворчание – знак согласия. Но, между прочим, зря ты так! Хоть на человека стал похож. Тебе с такой вывеской не то что мэром – министром можно работать!
Дядя Пёдыр бросил еще один стыдливый взгляд на свое отражение и вдруг смущенно улыбнулся, показав крупные редкие зубы. Но примириться с действительностью в это утро, ему, похоже, было не суждено. Обув лакированные туфли, он снова нахмурился и капризно выпятил нижнюю губу.
– Жмут, падлы… – прогудел он.
– Не жалуйтесь на судьбу! Быть может, она от вас тоже не в восторге, – философски заметил Василий. – Ничего, разносятся.
– Разносятся… – пробурчал дядя Пёдыр. – Ты, раз такой умный, валенок себе на голову надень и разнашивай. А я не лошадь – себе такие копыты блескучие прилаживать!
Василий пробовал уговаривать, но дядя Пёдыр на этот раз был непоколебим. Он содрал туфли и с ненавистью зашвырнул их в угол.
– А в чем же ты в парикмахерскую отправишься, и вечером на дебаты? – не унимался Василий.
– В чем пришел, в том и отправлюсь. Или не пойду вовсе! – поставил ультиматум лже-кандидат.
Василий посмотрел на резиновые сапоги пятидесятого размера и не стал упорствовать. В конце концов, подумал он, к чему запирать себя в рамках условностей? Оставаться самим собой, не обращая внимания на мнение окружающих – большое искусство, подвластное не каждому.
Кроме того, как человек с воображением, Василий сразу разглядел весь мощный потенциал идеи, и где-то между делом даже на секунду пожалел, что это не ему, а дяде Пёдыру, выпала честь явить Славину новый эталон делового стиля.
Парикмахерская имелась тут же, при гостинице. Дядя Пёдыр прогромыхал болотниками по вестибюлю первого этажа и скрылся за стеклянной дверью с нарисованными ножницами. Раздайбедин, войдя следом, сполна насладился тем впечатлением, которое произвел трехметроворостый посетитель в костюме и болотниках на персонал, дал хрупкой девушке-парикмахеру четкие указания по поводу стрижки, и присел полистать модный журнал.
Раздайбедин снова улыбнулся, вспомнив, как с утра дядя Пёдыр сосредоточенно чистил панцирные ногти с траурной каймой при помощи огромной отвертки, извлеченной из-за голенища сапога.
Василий напрягся. Он перечитал последний абзац и уверился, что строчки имеют какое-то отношение к похищенной скульптуре, но не мог понять – какое. Василий даже зажмурился, стараясь ухватить эту мысль за хвостик, но она ускользнула.
Василий отвернулся к окну и сосредоточился. Он чувствовал, что для решения загадки в его руках есть все необходимое. Осталось только сложить воедино все элементы головоломки. Кто-то украл скульптуру. Кто? Те, кому это выгодно. На фоне жесткой предвыборной борьбы это могло быть выгодно любому из политических конкурентов Харитона Ильича. Интуиция подсказывает, что работу провернули те самые незваные «журналисты», побывавшие в мастерской Сквочковского накануне похищения. Что дальше?! Дальше тупик.
