– А разве любовь бывает другой, не жестокой и не эгоистичной? Любовь – это всегда соперничество, признанное или нет! Поймите меня правильно – я не единожды бывал влюблен, и разделяю многовековой восторг человечества перед этим состоянием счастливого идиотизма. Но все это преходяще и забывается, как насморк… Это насквозь придуманное чувство!
А уж если любовь возводится в государственный масштаб, то получается и вовсе ничего не значащий штамп! Я даже в любовь к колбасе верю больше, чем в любовь к Родине… Весь этот патриотизм – это одна большая ложь!
Елизавета взглянула на него с немалым удивлением. Некоторое время она подбирала слова.
– Простите, Василий! Если кто-то пришел в ваш дом, и заявляет, что этот дом – его? Если он заводит в вашем доме свои порядки а вас гонит на улицу… Неужели вы будете покорно сносить эти выходки?
– Естественно, нет! Я приложу максимум усилий, чтобы выставить его взашей. Но руководствоваться при этом я буду не абстрактными категориями, а желанием защитить свою собственность.
– Не любовью к своему очагу? – уточнила Елизавета.
– Нет. Жадностью, если хотите. – честно признался Василий. – Или, к примеру, боязнью за свою шкуру, инстинктом самосохранения. Словом, не будет в моих мотивах ничего благородного или возвышенно-патриотичного. Чего-то, что требовалось бы отдельно воспитывать, культивировать и прививать.
Василий встал и хотел снова зажечь сигарету, но удержался. Он отошел на два шага и, отвернувшись от Елизаветы, заговорил, едва не плача:
– В этом весь ужас моего положения. Я не люблю людей, и знаю, что они платят мне той же монетой! Я не верю во все эти сказки! За всю жизнь я своими глазами не видел ни одного примера истинной любви, хотя сам не единожды об этом писал в газетах. Детали всегда остаются за кадром, а на поверку за всеми рассказанными историями о высоких поступках стоят чьи-то шкурные интересы и только-то!
Василий, наконец, чиркнул зажигалкой. Ослепленный на секунду пламенем, он не сразу заметил, что Елизавета уже не сидит на скамейке а стоит на границе серого лунного пятна и черной тени, брошенной на тропинку деревом. Она говорила тихо, и в голосе ее натянутыми струнами звенели боль и разочарование:
– Что ж, Василий… Ответ на ваш вопрос гораздо проще, чем вам кажется: в основе слова «себялюбие» тоже лежит слово «любовь». Хотя запутаться не так уж и сложно, ведь верить в истинную любовь, ощущать ее присутствие в мире и уметь любить – совсем разные вещи. Одно дело увидеть молнию, другое – принять ее удар, третье – иметь власть послать ее с небес… Мне искренне жаль, что и вы – просто один из миллионов. Пустой и самовлюбленный. Мне казалось иначе… Прощайте!
– Елизавета! – воскликнул Василий, – вот об этом я и хотел…
Но Елизавета уже растворилась в темноте. Василий кинулся, было, вслед, но тут же увяз в каких-то колючих кустах. На Луну навалилась туча. Раздайбедину показалось, что кто-то невидимый тянется к его горлу влажными холодными пальцами из вязкой темноты. Неожиданно над головой раздался крик серой птицы, похожий на смех. Василий вскрикнул и бросился бежать, не разбирая дороги. Нечто ужасное с хохотом, похожим на вопли потревоженных галок, повисло у него за спиной и не отставало. Раздайбедин и сам заорал, чувствуя, что с воздухом, рвущимся из легких, его покидает все человеческое, остается лишь животный страх. Он явственно ощутил, как чья-то рука в струпьях заносит над ним пудовую палицу. Василий пригнулся и скакнул в сторону, но увернуться от удара не получилось. Холодная сталь с характерным звоном врезалась прямо в лоб. От внезапного контакта с бездушным металлом в голове сначала мелькнул зеленоватый свет, а потом вдруг стало пусто и свободно. Раздайбедин упал. Но он не собирался сдаваться так быстро – в последнем усилии Василий вскочил, но вновь ощутил тяжелый удар – уже по макушке. От этого все мысли и страхи исчезли, освободив место единственному: «Плевать!». Василий безучастно провалился в темноту.
«… Вот уже несколько часов мы загораем на пологом скате крыши летней кухни. Забрались мы сюда по хлипкой приставной лесенке совсем не за солнечными ваннами. Наша задача, по выражению Чапая, «устранить течь». Старый шифер крыши растрескался настолько, что напоминает русло пересохшей реки в африканской саванне. Дыры между кусками шифера в дожди обеспечивают ту самую «течь», которую мы и «устраняем». Работа, можно сказать, интеллектуальная: нужно аккуратно снимать старые куски шифера и снова укладывать их «внахлест» – не манер черепицы. Снизу вверх – чтоб дождевая вода скатывалась, как по ступенькам и не затекала в трещины.
Судя по частым перепалкам Чапая с супругой, «устранить течь» он собирался уже не одну неделю или даже не один год. Стоило громыхнуть летней грозе, как из летней кухни доносилось:
– Когда крышу залатаешь, старый хрен!
