Хозяйка наша малость туга на ухо, а потому говорить тихо у нее не получается даже в миролюбивом расположении духа. Но когда она устанавливает оловянные миски на приступке печи, и в них на разные голоса начинает цвенькать «весенняя капель», льющая с потолка, голос бабки заглушает даже громовые раскаты:
– Крыша, как решето! Труба кривая – вся Слобода смеется! Чтоб тебе руки так же скрючило! – надсаживается супруга Чапая.
Скособоченная труба на крыше летней кухни и впрямь напоминает дуло гаубицы, смотрящее из укрытия под углом к горизонту. Упреки жены относительно крыши Чапай, приняв независимо-гордый вид, неизменно игнорирует, и тут же старается удрать из кухни под любым благовидным предлогом. Если же речь заходит про трубу, он, гордо выкатив грудь и презрительно скривив губы, отвечает всегда одной и той же фразой, подделывая иностранный акцент:
– Мой труба направлен на Америка!
Я уже успел заметить, что работа, связанная с тем, чтобы так или иначе преображать мир вокруг, так и горит в его руках. Он может засидеться до полуночи, выстругивая из затейливого сучка невиданную птицу, может неделю не выходить из-за верстака, выпиливая какое-нибудь хитрое кружево из сосновой доски. Но любой монотонный труд, результаты которого нельзя выставить на всеобщее обозрение, повергает Чапая в полное уныние.
Помочь перекрыть крышу я вызвался сам. Почему-то в этом доме мне хочется отодвинуть от себя ярлык «городского», «столичного», а потому к деревенской жизни непригодного. Ну и, в конце концов, приятно так радикально сменить темп жизни и род занятий.
Чапай поначалу недовольно хмыкнул – мол, не лезь не в свое дело. Потом о чем-то покумекал, и вот мы оказались на крыше с молотками и ржавой банкой гвоздей.
В первые минуты Чапай развил на крыше бурную деятельность, высказывая тактические соображения насчет способов ремонта, и громко сетуя на «зловредное нутро» своей супруги.
– Ох, баба-баба, лягушат тебе в калоши… – в очередной раз задумчиво вздыхает Чапай. Чувствуется, что к шиферу он охладел абсолютно и ищет любой способ не возвращаться к нудному занятию. Но на крыше, кроме шифера и знаменитой трубы, направленной в сторону враждебного капиталистического Запада, лежат только три заржавленных кочерги. Точь-в-точь такую же кочергу, только поновей, я видел у печки в летней кухне. Зачем они в таком количестве лежат на крыше – не ясно абсолютно. Но когда я попытался выяснить причины их появления, Чапай лишь скорбно поднял брови и пробурчал:
– Чего лежат? Ну, лежат себе – и пусть лежат. Жрать не просют. Тебе-то чего?
Но шифер вызывает у него все больше отвращения, и потому он закуривает и, устроившись возле кривой трубы поудобнее, начинает:
– Чего, говоришь, лежат-то? А это ведь, брат Кирюха, мои военные трофеи, которые, может быть, поценнее некоторых медале́й будут. Сколько я через них различных ранениев перенес – иному герою не в жисть такие баталии не сдюжить! Не веришь?
Я дипломатично пожимаю плечами. Если сказать, что не верю, дед Чапай может обидеться и потеряет интерес ко мне, как к слушателю. Если согласиться излишне поспешно – потеряет интерес к себе, как к рассказчику.
– Эх ты, инкубаторский! – Чапай снисходительно качает своей плешью. – В общем, ты хочешь – верь, а хочешь – не верь, а только я через этот металл трижды чуть жизни не лишился. Баба моя, открутить бы ей колеса, как есть, без культурных понятиев. Вчистую! Взяла манеру этими вот железками мне хребтину разглаживать.
Я сочувствием качаю головой:
– За что ж она так?
– А! Скуку свою старческую разгоняет! – отмахивается дед, но потом не выдерживает и продолжает:
– Нет, ты не подумай. Она у меня смирная. Чапай абы кого сватать не стал бы. В молодости и вовсе тихоней была. А вот дожилась до пенсии, и съехали мозги на курорт.
В первый раз она приложилась, когда я коз ейных разметил. У ней их пять штук, и все на одну морду, хоть в профиль, хоть в анфас. Она-то их различает. А тут и загадки никакой нет – ясно, что одной и той же с ними бодливой породы. А я – если всех их рядком поставить – только козла и замечу, потому как у него доек нету. И то нагибаться придется.
Но тут, понимаешь, брат Кирюха, вышла мне такая напасть. Разболелась моя бабка. В спину ей вступило. Загнуло почище этой вот кочерги. Скрутило, как граммофонную трубу, только музыки нет – одни ахи да охи. По двору ползает еще кое-как, а коз на луг гнать – уже ни в какую. Меня отправляет. И забирать их, значится, обратно мне. А как же мне их забирать, когда их там три десятка со всех дворов топчется, и все белесые?!
Думал я, думал, и надумал. Решил им, Кирюха, парадный марафет навесть. Поначалу хотел только роги разноцветной краской разделать. Чтобы от соседских отличались. Опять же, им дополнительная красота. А к дополнительной красоте любая барышня, будь она хоть трижды коза, завсегда крайне чувствительная. Поди ж ты! Доберись – к рогам-то! Они рогами сами куды хошь добираются! Но не на того напали. Загнал я их в хлев, травы в ясли накидал, дождался, чтобы увлеклись, супостаты рогатые!
