– В Африке. В прошлом месяце было пятнадцать лет, как это произошло. А в чем состояли его функции? Какие у него были обязанности? Какую часть работы он выполнял?
– Он… помогал везде, где мог. Ему нравилось помогать на кухне, делать какой-то мелкий ремонт. Время от времени он помогал Броди.
– То есть был подсобным рабочим.
Брови у Филадельфии опять сошлись, образовав все ту же глубокую складку над переносицей.
– Я не знаю, что это такое.
– Ну как же? Ни тебе ответственности, ни реальной работы. Одни мелкие поручения.
– Монти не имел образования, чтобы…
– А почему, собственно говоря? Почему он не учился, чтобы сделаться вашим партнером? Вы же со старшим братом получили дипломы?
– Не понимаю, почему вас это так волнует. Это наша частная жизнь…
– Теперь ваша частная жизнь – предмет моего профессионального интереса, – выпалила Ева, так что Филадельфия дернулась. – Погибли двенадцать девочек. Неважно, понятен ли вам вопрос. Отвечайте!
– Да будет тебе, Даллас, – умиротворяюще пропела Пибоди, вступив в свою роль доброго полицейского. – Нам нужно знать, – обратилась она к Филадельфии, – все, что только возможно, и тогда мы сможем попытаться сложить все факты в единую картину. Ради вот этих девочек, – добавила она и подвинула фотографии поближе к Филадельфии.
– Я хочу помочь, просто… просто мне больно говорить о Монти. Он был для нас малышом. – Она вздохнула и слегка обмякла. – Самый младший из нас. Наверное, мы его немного избаловали. Особенно когда мама умерла.
– Покончила с собой.
– Да. Это и сейчас больно, а тогда для всех нас было во сто крат больнее. Она просто была нездорова, не в себе. В разладе с собой. Утратила веру и лишила себя жизни.
– Для семьи это большое испытание, – сказала Пибоди очень мягко. – Тем более для такой верующей семьи, как ваша. А ваша мама веру утратила.
– Мне кажется, она утратила желание держаться этой веры. Она была больным человеком, и рассудком, и душой.
– Ваш отец по этому поводу занял весьма строгую позицию, – вставила Ева.
Снова на щеках Филадельфии появился румянец, на этот раз – больше от возмущения, чем от неловкости, решила Ева.
– Это была – и есть – трагедия исключительно личного характера. Если, как вы выражаетесь, он и занял строгую позицию, то из-за того, что испытал великое горе и великое разочарование. Вера моего отца была неколебима.
– А матери – нет.
– Она была нездорова, – повторила Филадельфия.
– Она заболела – или обратилась за врачебной помощью – вскоре после рождения самого младшего из вас.
– Это была неожиданная и тяжелая беременность. И вы правы, на ее здоровье она сказалась.
– Трудная и неожиданная, – повторила Ева. – Но все же ребенка она выносила.
Руки Филадельфии, крепко сжатые, лежали на столе. Она холодно произнесла:
– Мы уважаем принимаемое каждым конкретным человеком решение, однако прерывание беременности, если оно не продиктовано исключительными обстоятельствами, было для моей матери немыслимым делом – как и для любого человека, разделяющего нашу веру.
– Хорошо. Значит, беременность была неожиданной и тяжелой, повлекшей за собой клиническую депрессию, беспокойство и в конечном итоге самоубийство.
– Почему вы произносите это таким ледяным тоном?
– Таковы факты, мисс Джонс.
– Мы не хотим ничего упустить, – сказала Пибоди, легонько коснувшись руки Филадельфии. – Ваш младший брат – он ведь еще жил с родителями, когда матери не стало?
– Да, ему было всего шестнадцать. Он поселился со мной и Нэшем спустя несколько месяцев, когда отец продал дом и уехал в миссионерскую поездку. И вскоре после этого, на нашу долю от продажи дома, мы и купили здание на Девятой и основали Обитель.
– Остаться без матери в столь юном возрасте… – сочувственно проговорила Пибоди. – А с другой стороны, когда вы основали Обитель, ему было самое время подумать о высшем образовании. Либо о профессионально-техническом обучении. Но в его досье я ничего такого не нашла.
– Верно. Монти не проявлял склонности к высшему образованию и вообще к получению какой-либо специальности, и честно говоря, у него и способностей таких не замечалось – ни психологических, ни организационных. Вот работать руками у него получалось хорошо, к этому у него был талант.
– Но и этому он не обучался.
– Он хотел быть поближе к нам, а мы ему потакали.
– И он лечился от депрессии, – добавила Ева.
– Да, лечился. – Филадельфия Джонс посмотрела на Еву с нескрываемым негодованием. – И что с того?! Это не преступление! Монти был человек в себе. Интроверт. В большей степени, чем Нэш или я. Когда мы повзрослели, начали совершать поездки, пошли учиться в колледж, и потом вдруг умерла наша мать, он очень страдал от одиночества и впал в депрессию. Тогда мы обратились за помощью, и он ее получил.
– Интроверт. Значит, когда он стал жить с вами в Обители, то не стремился к общению с обитателями и персоналом?
– Я уже сказала, когда отец уехал в командировку, мы взяли Монти к себе, помогли ему найти себя. Он был несколько застенчив, но детей любил. В каком-то смысле он и сам был ребенок. Обитель была и его домом тоже.
– А как он воспринял утрату этого дома?
