После облачения пришла пора выносить меня из могилы. Самый торжественный момент. И вот толпа вокруг затихла и притаила дыхание, ожидая, когда в красных одеждах я поднимусь из могилы. Из опасений, что при виде меня дед с отцом не смогут сдержать слез, что плач их спугнет мою душу, распорядитель отозвал моего отца в сторону и попросил его увести деда подальше от могилы, переждать эту часть церемонии. И отец пошел искать деда. Пошел искать деда, чтобы обсудить с ним, собирать ли в конце гостей, устраивать ли застолье на всю деревню. На самом деле и про гостей, и про застолье отец давно все решил, он рассудил, что деревенские обойдутся без угощения, – ни к чему закатывать пир для толпы лихоманочных с их родней. Вместо этого отец хотел устроить застолье в городе, уже пригласил на него своих городских друзей и приятелей. И даже выкупил все три этажа в громадном ресторане, потому что родители невесты были самыми большими шишками в городе, самыми важными городскими начальниками, и на банкет был приглашен весь цвет городского общества. Весь цвет городского общества ждал, когда начнется банкет, чтобы отпраздновать нашу загробную свадьбу. Но распорядитель велел отцу обсудить с дедом, устраивать ли застолье в деревне, так что отец направился прямиком к школе, надеясь встретить там моего деда.
В школе деда не оказалось, отец потолкался в толпе у ворот, но и там его не нашел и тогда только сообразил, что деда не видели у могилы с самого начала церемонии.
И отец отправил людей на поиски.
И скоро деда нашли: он сидел в одиночестве у дороги из школы в деревню, сидел под жидкой тенью молоденького вяза, глядя на иссушенную равнину, на иссушенный Динчжуан, и лицо его застыло бледной соломенной маской, словно дед крепко о чем-то задумался. Задумался о чем-то серьезном, о том, как мал человек и как огромны небо с землей, как высоки горы, как глубоки моря, как семье его раньше времени пришел конец, как от семьи его ничего не осталось. А может, вовсе он ни о чем не думал, просто устал, вот и сел отдышаться под вязом, нашел укромное место и решил передохнуть. И сидел там в одиночестве, курил и глядел на равнину, на высохшие поля, и лицо его было потерянным и печальным. Отец подошел ближе и увидел, что на вязе остались только редкие голые ветви, и сидеть в их тени – все равно что сидеть на солнцепеке: пот стекал у деда по щекам и по шее, на спине белой полотняной рубахи расплывалось мокрое пятно.
Отец подошел и осторожно спросил:
Отец, ты чего тут уселся? Жара какая.
