– Кто тебе сказал?
– Какая разница, говори, было такое или нет.
Отец уставился на деда, на лице его так и застыла радость пополам с испугом.
А дед не отставал:
– Правда, что в Минванчжуане ты продал два грузовика черных гробов, восемьдесят штук? А в Гухэчжуане – три грузовика, сто десять штук?
Отец еще больше испугался, радость облупилась и упала с его лица, будто слой глины с буддийского изваяния, и от страха черты отца сковало вечным льдом. Они втроем так и сидели друг напротив друга, мать на кухне раскатывала тесто для лапши, мягкий стук ее скалки пролетал через двор, и казалось, что это чья-то пухлая ладонь стучится в стенку. Сидевший в глубине комнаты отец вдруг затушил свою сигарету, бросил окурок на пол и растер его подошвой в табачную крошку, в бумажную труху, потом коротко глянул на дядю и перевел взгляд на дедово лицо, на дедову седую голову.
– Отец, – сказал ему мой отец, – ты и сам все знаешь, мне больше нечего сказать. Только одну вещь скажу: думай обо мне все что хочешь, но все равно ты мне родной отец… И что ни говори, а в Динчжуане нашей семье оставаться никак нельзя. Мы с женой все обсудили, младший не сегодня завтра помрет, после нашего отъезда дом с мебелью останутся ему. Мы с собой только одежду возьмем и белье, а все остальное ему останется. Ни за что не поверю, что Сун Тинтин усидит после этого в своей деревне, не позарится на дом со всей обстановкой, не вернется в Динчжуан. А что до тебя, – помолчав, проговорил отец, – хочешь – переезжай с нами в город, хочешь – живи тут с младшим. Хочешь – приезжай в город позже, когда младший помрет. Я твою старость обеспечу.
Отец сказал так и замолчал.
А на дядиных щеках снова заблестели слезы.
Дед вернулся к себе в сторожку уже за полночь и долго лежал без сна, в голове его никак не укладывалось, что отец мой продает в соседних селах гробы, что отец собрался переезжать. Вспомнив о гробах, дед снова подумал: «Лучше б он сдох, мой старший!» От этой мысли сон совсем прошел. Голова побаливала. Ворочаясь в постели, дед вдруг вспомнил принятый на равнине обычай: если хочешь, чтобы враг твой скорее помер, закопай у его порога ивовый или персиковый кол – напиши на колу имя врага и разломай кол у его порога или на заднем дворе, а потом закопай, посылая врагу смертельные проклятья. Люди на равнине понимали, что умереть от такого нельзя, но все равно делали как заведено. Делали как заведено в надежде, что смерть и в самом деле придет к врагу раньше положенного срока, или он вдруг попадет в аварию и сломает себе руку, ногу или хотя бы палец. И дед встал с кровати, зажег свет, отыскал в сторожке ивовую палку, выстругал из нее острый кол, написал на бумаге: «Желаю моему сыну Дин Хою собачьей смерти» и той же ночью пошел в деревню и закопал этот кол у нас на заднем дворе.
Закопал кол, вернулся в сторожку, наспех разделся, забрался в постель и быстро уснул..
С зарытым во дворе ивовым колом отец мой оставался цел и невредим, а вот Чжао Дэцюаню пришла пора умирать.
После суровой зимы вся природа оживает, и даже самым тяжелым больным, страдающим от смертельных недугов, весна дарит силы, чтобы прожить еще одно лето и осень, протянуть еще один год.
Вот только Чжао Дэцюаню весны было не пережить. Он слег в тот день, когда понес из школы большую классную доску, старую классную доску из вяза. По дороге в деревню Чжао Дэцюань то и дело останавливался, чтобы сделать передышку, но стоило ему зайти в деревню, как со всех сторон налетели односельчане, говорят: «Чжао Дэцюань, ты кому собрался уроки давать?» Говорят: «Это на что же похоже: пустили заразных в школу пожить, а они школьные вещи между собой делят?» Говорят: «Силы небесные, даже классную доску домой тащит, ты помрешь, а дети твои в школу не будут ходить?» Чжао Дэцюань не знал, что на такое ответить, вот и пришлось ему шагать через всю деревню без единой передышки, до самого восточного конца. Там он свернул в свой проулок, прислонил доску к воротам, а сам рухнул на землю как подкошенный.
В былые времена Чжао Дэцюань носил на спине тяжести и по двести
Жена его спрашивает:
– Ты на кой черт доску домой приволок?
– Выделили… На гроб. – Тут Чжао Дэцюань побледнел, хотел что-то добавить, но вдруг захрипел, будто горло ему забило густой мокротой. От натуги к лицу Чжао Дэцюаня прилила алая кровь, а язвы почернели и надулись, словно вот-вот отвалятся. Жена бросилась стучать Чжао Дэцюаня по спине и в конце концов выбила из него сгусток кровавой слизи, сгусток склизкой крови, а Чжао Дэцюань лежал на земле и не мог подняться.
Притащил доску домой и в школу больше не вернулся.