Самое последнее сейчас – сомневаться в собственных действиях. Как только она окажется в городе, все пойдет по старому известному пути: купить новую одежду, немного грима, придумать новое имя, переждать пару дней в гостинице, а потом, с другим караваном, дальше на юг. Можно было бы, конечно, по дороге – медленнее, да удобнее – но слишком велика возможность попасться на глаза ненужным людям, а в полупустынных степях свои законы. Единственное, о чем жалела девушка, так это о том, что придется расстаться с Вихрем, за месяц, проведенный вместе, они успели привязаться друг к другу. Нет, она не станет его продавать, подарит Сауру. Ванх, безусловно, помогал ей, а за время своих мытарств по стране редко удавалось отблагодарить кого-нибудь за помощь. Милия представляла, как за городскими воротами она легко соскользнет с сильной спины кротта, как потреплет его по шее, как протянет поводья навстречу руке Саура, держащей кошелек, и как ванх, отдав деньги, качнет головой, отказываясь от подарка. Но будет уже поздно, так как тонкий ремешок плотно обовьет запястье, а хозяйка кротта, сняв седельные сумки, быстро затеряется в суетливой городской толчее.
– Дана, эй, дана! – послышался громкий возбужденный шепот откуда-то сбоку, и Милия почувствовала, как кто-то дергает край ее плаща.
Оказалось, что с девушкой поравнялась длинная повозка с высоким верхом, крытая шкурами и грубым шерстяным материалом. В одном месте плотная ткань порвалась, и из дыры высунулась тоненькая ручонка с множеством браслетов.
– Дана, – зашептала девочка, и в полумраке фургона блеснули две вишенки любопытных глаз, – дай монетку.
Милия потянулась к поясу, на котором висел кошелек, достала из него большую монету – тан, равный половине сонери – протянула ее девочке, но передумала и сжала деньги в кулаке.
– Как тебя зовут?
Рука спряталась в фургон, послышались шушуканье и возня, а потом тот же голос ответил:
– Касандани, госпожа.
– Хочешь ехать со мной, Касандани?
– Да, хочу! У тебя такая красивая лошадь!
– Тогда иди сюда.
Спустя несколько минут впереди Милии с гордым видом сидела девчушка лет двенадцати, тоненькая, в латаном длинном платье и пестром платке, наброшенном на худенькие плечики. На шее Касандани болталось множество бус и амулетов. Темный лоб и черные волосы, заплетенные в две тугие косы, обхватывала вышитая бисером кожаная полоска. Под тонкими бровями блестели огромные раскосые глаза. Девочка была бы красавицей, если бы не широкий нос.
– Любишь лошадей? – спросила Милия, заметив, как Касандани ласково провела ладошкой по жесткой гриве Вихря.
– Да, – со вздохом ответила девочка.
– Почему ты вздыхаешь?
– Мой отец бедный, у него нет своих лошадей, поэтому он ухаживает за чужими, чтобы нам было что есть. Лучше бы он продал меня в какой-нибудь богатый дом.
– В служанки?
– Да. У меня есть две сестры, они совсем взрослые, но никто не берет их в жены, потому что отец не может дать в приданное ни тари, ни денег. А от того, что они никому не нужны, они стали злыми, все время кричат и дерутся. Я не хочу быть, как они. Уж лучше служить в большом доме, чем остаться старой девой и до конца дней чистить котлы да плести веревки. А еще лучше сбежать в город и продавать любовь… Только отца жалко.
– Сколько тебе лет, Касандани? – спросила Милия, едва придя в себя от слов девочки.
– Мне почти тринадцать, дана, это хороший возраст для такой работы.
– Силы небесные! Кто тебе это сказал?
– Одна старуха в Санаке. Она звала меня к себе, но я отказалась. Мне там не нравится, вот в Лосе лучше. Лос больше и красивее, и там много богатых мужчин.
Милия молчала. Этот ребенок с чистыми ясными глазами говорил ужасные вещи, которые, тем не менее, составляли неотъемлемую часть жизни Тер. Переубеждать Касандани было просто бессмысленно, поэтому Милия сменила тему.
– Если бы я дала тебе леант, что бы ты стала с ним делать?
– Леант?! – воскликнула Касандани и завертелась, стараясь заглянуть в лицо Милии, не веря одним лишь словам.
– Леант, – подтвердила девушка.
– Ну-у… Наверное, купила бы новый платок.
– А если это будет тан?
– Тан отдам отцу. У него есть немного денег, и если добавить, можно купить какую-никакую тари.
– Тогда как насчет сонери?
– Целый сонери?!
– Да.
– Тогда… тогда… тогда я сделаю в нем дырочку и повешу на шею, чтобы помнить о дане.
Улыбаясь, девушка взяла поводья одной рукой, отыскала в кошельке нужные монеты и вместе с таном из перчатки протянула их Касандани.
– Вот леант на платок, тан для отца и сонери на память.
Девочка какое-то время медлила, словно не верила, что монеты в руке «даны» для нее, а потом накрыла деньги своей ладошкой и сказала:
– Давай я тебе по руке погадаю, дана? Я умею, меня бабка учила. А то отец не поверит, что ты мне деньги просто так дала, велит вернуть.
– Что же, если так, тогда гадай, – согласилась девушка и, стянув перчатку рукой, в которой держала поводья, протянула свою белую, на фоне рук Касандани, ладонь.
