Анненков вошёл. Профессор уже был в комнате. Он сидел у окна, но встал, как только услышал шаги, и повернулся. Без жестов, без задержки. Как человек, который знал, кто должен войти.
На нём был домашний кардиган, застёгнутый до самого горла. Лицо уставшее, но собранное. Не оборонительное, но и не вызывающее. Он подошёл к столу.
– Вы без сопровождения, – сказал он.
– Пока да, – сказал Анненков и вынул из папки тонкий распечатанный документ. Он положил его на стол. – Результаты экспертизы.
Профессор не притронулся к листам. Он не наклонился ближе, не сделал ни одного лишнего движения. Только посмотрел на бумаги – как на то, содержание чего ему уже известно.
– Да. Это вещество активирует мозг. Мы работали над этим. Несколько лет. Без публикаций. Частная инициатива. Но какое это имеет отношение к Софье? Насколько я помню, она умерла от внутреннего кровоизлияния.
Анненков не садился. Он остался стоять напротив, соблюдая дистанцию.
– Есть свидетель. Человек, находившийся в зале. Она утверждает, что в момент, когда Софья уже не подавала признаков сознания, вы подошли и вложили ей что—то в рот.
Профессор резко поднял голову. На сей раз не с возмущением, а с реакцией на серьёзное обвинение. Он молчал секунду, затем ответил:
– Это ложь. Я ничего не давал ей. Кто бы это ни сказал, он ошибается. Или сознательно врёт. Я не совершал никаких действий.
Анненков не отводил взгляда. Он видел, как изменилось выражение лица профессора, как сжалась челюсть, как чуть дрогнула кожа у висков.
– Есть и второй свидетель. Ваша экономка. Она утверждает, что вы склонились над Софьей в момент, когда все начали собираться вокруг неё.
Профессор едва заметно поморщился.
– И что?
– Вы говорили, что находились в стороне. Что не приближались. Сказали: «Я видел это издалека».
– Возможно, – ответил профессор. – Тогда была суматоха. Все двигались. Я не помню точную последовательность. Возможно, подошёл ближе. Посмотреть, что произошло. Инстинктивно. Но я не давал ей ничего. И непричастен к её смерти.
– Но вы наклонились?
Он выдержал паузу.
– Я не помню. Возможно. Возможно, нет. Это был момент хаоса. Много людей, много движения. Я мог сделать шаг вперёд. Это не означает, что я что—то делал.
– Движение рукой. Левый бок. По направлению к лицу. Было?
Профессор встал. Подошёл к окну и отвернулся.
– Всё это выходит за рамки. Вы строите версию на впечатлениях. Не на фактах. На воспоминаниях, которые могут быть неточны.
– Экспертиза подтверждает, – сказал Анненков, – что вещество способно поддерживать нейронную активность после остановки сердца. Это зафиксировано. Вы хранили это вещество у себя. В шкатулке. Рядом с научными материалами.
Профессор не двигался.
– Это были образцы. Мы вели исследование. Без публикаций. Без медицинских заявок. Софья не имела к ним доступа.
– А если имела?
– Не имела.
– Она участвовала в проекте. Присутствовала на сессиях. Подписывала документы.
– Только как наблюдатель. Это не делает её участницей.
– Но её смерть может быть связана с этим веществом. С его применением. Или с чем—то, что не задокументировано. Это пока не доказано. Но версия уже существует. Это вещество может поддерживать сознание. У неё не было характерных признаков гибели от внутреннего кровоизлияния. Не было судорог. Ни цианоза. Ни спазма. Она не стонала, не двигалась, не пыталась говорить. Просто перестала реагировать. Без признаков борьбы за жизнь.
Падение выглядело аномально спокойным. Ни судорог, ни попытки вдохнуть, ни реакции на боль. Она просто упала и больше не двигалась. Не было ни единого сигнала, что тело сопротивлялось. Именно это и вызывало вопросы. Вы стояли рядом. У вас был доступ. У вас мог быть мотив.
– Какой? – спросил профессор.
– Проверить, сработает ли. Если бы всё прошло тихо, никто бы не узнал.
Профессор обернулся. В его взгляде уже не было дистанции, но было напряжение – словно он пытался удержать внутренний порядок.
– Это безосновательно. Вы строите гипотезу на ощущениях. Наука – это не преступление. Исследование – не убийство.
– Если оно проводится без разрешения – это нарушение. Если приводит к смерти – это уже следствие. И вы – в эпицентре. Вы можете отрицать, молчать, но вы там. Фигуры расставлены.
Профессор медленно сел. Движения были контролируемыми, как у человека, понимающего, что каждое действие читается как жест. Он сел с осознанием, что за ним наблюдают, пусть и без камер.
– Вам нужно завершение. Простое, эффектное. Но я не позволю превратить себя в удобную фигуру.
Анненков не отвечал. Он не вёл запись, не включал диктофон. Только смотрел.
– Это не вы решаете, – сказал он.
– Вы хотите признание? Надеетесь, что, если я оговорюсь или скажу слишком резко – вы воспользуетесь этим? Вам не признание нужно, а отказ от позиции. От объяснения, в которое я верю.
Анненков сделал паузу, затем сказал сдержанно:
– Я пришёл не за признанием. А за тем, что не вписывается в протокол. За паузой после ответа, за взглядом, в котором можно удержать суть. Вы можете молчать или спорить, это ничего не меняет. Правда не зависит от вашего согласия.