Пальцы сомкнулись резко – словно захлопнулся капкан, глубоко врезавшись в плоть. Она дернулась, попыталась вскочить, но руки на её шее стали кандалами. Хрипя и пытаясь освободиться, Оксана схватилась за край стола, однако движения уже теряли силу и становились беспомощными. Стул заскрипел под ней, но остался на месте; она по—прежнему судорожно держалась за предплечья, сжимающие её горло. Глаза расширились, зрачки затопило не страхом, а бездонным ужасом. Пальцы тщетно царапали чужие руки, пытаясь разжать их, но момент был упущен.
Тело забилось в конвульсиях. Колени упёрлись в пол, пятки беспомощно скользили по ковру. Дыхание оборвалось, лицо налилось багровой кровью, язык судорожно рвался наружу. В груди что—то набухло и разорвалось последней, немой вспышкой.
Оксана замерла, словно просто задремав перед монитором, с открытыми глазами и полуоткрытым ртом. Пальцы так и остались на горле, словно пытаясь задержать уже несуществующий вздох. В полной тишине светился лишь монитор – на экране мелькали слова: «нейрокапсулы», «побочные эффекты», «эксперименты».
Фигура, стоявшая позади, медленно выпрямилась и беззвучно отступила в тень – как будто всё происходящее было не преступлением, а давно обещанным очищением.
Ночь продолжалась. Только курсор на экране мигал в ритме, похожем на пульс, – пульс, которого в теле Оксаны уже не было.
Утро же начиналось с темноты – не той, что снаружи, а той, что поселилась на лицах людей. Холодный свет кабинета, сочившийся от подвесного светильника, напоминал отблеск, прошедший через больничное стекло. Ни солнца, ни тепла, лишь серое небо за жалюзи, запах пересохшей бумаги и прокуренных стен, с налётом усталости, давно превратившейся в стиль управления.
Начальник сидел за массивным столом из старого ореха – таким же неподъёмным, как он сам: низкорослый, плотный, с лицом, не оставляющим места сомнениям. На лацкане его пиджака висела плохо отполированная булавка с гербом службы – тлеющая метка, от которой невозможно было отмыться.
Анненков стоял напротив прямо, спокойно, не опуская глаз, но и не позволяя себе лишнего вызова. Его лицо было сухим и бледным, губы упрямо сведены, выдавая больше, чем он хотел бы показать. Начальник смотрел на него не как на подчинённого, а как на ошибку системы, которая слишком долго работала без сбоев.
– Ты знаешь, зачем я тебя вызвал? – Голос звучал тихо, но в этой тишине чувствовалась твёрдость контроля, а не гнев.
Следователь ответил не сразу – не из упрямства, а скорее из осторожности, не желая давать противнику преимущества.
– Из—за Рикошетникова, – проговорил он, сухо, почти по—протокольному.
Начальник кивнул, но одобрения в его жесте не было.
– Это самоуправство, Иван. Ты нарушил процедуру. Нет санкций, нет оснований, нет прямых доказательств, но ты входишь в дом профессора, проводишь допрос и устраиваешь обыск. Понимаешь, чем это пахнет?
– Тем, что он замешан, – коротко ответил Анненков, не повышая голоса, но и не выражая раскаяния. – Я не врывался с дубинкой. Я говорил с ним. Он пустил меня добровольно. И я нашёл то, что искал.
– Ты нашёл пару капсул, – начальник резко перебил его, не увеличивая громкости, но заставляя каждое слово звучать как приговор. – Без маркировки, без состава и без прямой связи с трупом. Да, экспертиза показала, что вещество способно активировать мозг даже после смерти. Но ты не лаборатория, Иван, ты – следователь. Это косвенные улики, а они – не доказательства.
Повисла густая, гаревая тишина. Анненков смотрел мимо начальника, чуть в сторону, будто слова относились не к нему, а к чему—то за спиной – к логике, здравому смыслу и памяти о девушке, успевшей назвать виновного перед тем, как упасть замертво.
– Я не мог проигнорировать увиденное, – сказал он наконец, негромко, но твёрдо. – Если бы ты был там, если бы видел его лицо, как он играет словами, как ни разу не дрогнул, ты бы понял. Там не просто смерть, шеф, там целая система. Укрывательство. Нежелание смотреть в глаза. В том доме творится что—то неладное.
Начальник сжал пальцами авторучку, словно пытаясь переломить стержень внутри.
– Ты перешёл грань, – сказал он, не поднимая глаз на подчинённого. В его голосе была не ярость – усталость. – По этому факту начато служебное расследование. Временный отвод. Жди повестку. Всё по регламенту.
Анненков стоял неподвижно, будто сказанное касалось кого—то другого, но глаза выдавали тяжесть. Не страх, не вину – глубокое разочарование, смешанное с ощущением обречённости.
Повисла пауза. По коридору прошли чьи—то уверенные, казённые шаги, но они не прорезали атмосферу кабинета, оставшегося замкнутым пространством, в котором от света не становилось светлее, а от слов – яснее.
Зазвонил телефон – тяжёлый чёрный аппарат с витым проводом завибрировал на столе, нарушая тишину требовательным гудением. Начальник протянул руку, взглянул на экран и только после этого снял трубку:
– Да, слушаю… – он замолчал, вслушиваясь в голос на том конце. – Кто?