В квартире Анненков долго стоял в коридоре, опираясь о стену, не включая свет. Он медленно выдохнул, пытаясь вернуть себе ощущение обычной реальности. Мысли не складывались в цепочку – они соскальзывали с любого рационального объяснения, а тело продолжало реагировать на опасность, которой уже не было.
Он несколько раз менял положение: сел, затем встал, снова сел, как будто искал позу, в которой мог бы заглушить воспоминание о произошедшем. Но это не помогало. Мысли упорно возвращались к одному: случившееся было реальным. Спустя минуту он поднялся, прошёл в ванную и начал тщательно мыть руки тёплой водой с мылом – не от грязи, а от ощущения чужого прикосновения, которое не должно было существовать. Повторил это снова, затем третий раз – уже машинально, стараясь вернуть себе ощущение хоть какого—то порядка и контроля над собой.
В комнате стояла тишина, словно сам дом задержал дыхание. Часы на прикроватной тумбе показывали половину третьего – красные цифры в темноте напоминали надпись на двери бомбоубежища. Экран ноутбука был единственным источником света: его бледное, неровное свечение превращало лицо Оксаны в тревожную маску.
Она сидела неподвижно, только пальцы машинально щёлкали мышью, переключая вкладки. Спина сгорбилась, в глазах читались усталость и упрямство, будто в бесконечных строчках и запросах скрывался ответ, слишком долго ускользавший от неё. На экране мелькали заголовки: «Лекарства и последствия», «Влияние капсул на когнитивные функции», «Посмертная активность нейросетей», «Институт сновидения: закрытые проекты», «Софья Волкова – аутопсия». Всё это сливалось в единое тревожное полотно.
Сквозь полупрозрачную штору в окно проникал тусклый свет фонаря – размытый, словно кто—то растёр его пальцем по стеклу. Снаружи раздался стук: возможно, ветер сорвал металлическую трубу, а возможно, это была чья—то осторожная попытка остаться незамеченным. Оксана не обернулась; звук утонул в монотонном гуле системного блока, шелесте страниц и скрипе стула, на котором она изредка меняла положение.
Она выглядела измотанной, но не сломленной. В её движениях чувствовалась концентрация на грани отчаяния – так ведёт себя человек, который слишком долго ждал беды и теперь решился сам её искать. Она больше не сомневалась: за смертью Софьи стояло нечто большее, чем слова профессора или естественный процесс. Оксана собирала не улики, а крупицы правды, которые растекались, как вода по песку, – упрямо, без сна, без плана и уверенности.
Тени на стенах медленно меняли форму – словно это были не отражения предметов, а самостоятельные сущности, оживающие, когда на них не смотрят. Пол комнаты был прохладным. Вдруг Оксане показалось, что в воздухе повеяло холодом – лёгким и почти незаметным, будто от приоткрытой двери. Но не было ни скрипа, ни щелчка замка. Только движение воздуха, которому неоткуда взяться.
Дверь за её спиной медленно открывалась. Беззвучно – лишь изменилось напряжение в воздухе, словно кто—то, долго стоявший в темноте, наконец—то решился войти.
Оксана вздрогнула не сразу, почувствовав не шаги, а взгляд. Затылок налился тяжестью, мышцы плеч свело. Она медленно обернулась, не выключая монитор, и в дрожащем тусклом свете увидела силуэт, слившийся с темнотой коридора и теперь застывший у порога. В этом присутствии было что—то знакомое. Оксана прищурилась, узнала и чуть улыбнулась – устало, горько, больше с болью, чем с приветствием.
– Ты бы ещё позже пришёл, – тихо сказала она с оттенком раздражённой близости.
Человек не ответил, не стал оправдываться. Он просто вошёл в комнату и прикрыл дверь, но щелчок замка так и не прозвучал. Воздух стал ещё гуще и тише, будто сжался, заглушив даже гул техники и её собственное дыхание.
Он подошёл сзади – мягко, почти скользя. Его присутствие не пугало; в нём ощущалась особая интонация, свойственная тем, кто приходит не чужим. Пальцы осторожно коснулись её плеч – бережно, с сожалением. Он умел касаться так, чтобы мышцы сами расслаблялись, а боль уходила.
Оксана не отстранилась. Она чуть опустила голову, закрыла глаза и глубоко выдохнула. В прикосновении было что—то почти ласковое – он словно хотел не причинить боль, а снять тревогу, сблизиться без слов, как делают люди, ещё надеющиеся быть услышанными. Её плечи мелко дрожали от бессонницы, от усталости, от невыносимой внутренней тревоги, поселившейся в ней с тех пор, как тело Софьи увезли, оставив в доме лишь пустоту и тень.
Массаж был аккуратным, пальцы скользили от основания шеи к затылку, будто пытались найти в напряжённых мышцах ключ к примирению. Она чуть откинулась назад, позволяя ему задержаться в этом успокаивающем движении, пропуская его через сонливость, тоску и почти угасшее доверие.
Постепенно давление усилилось – едва заметно, будто пальцы проверяли предел дозволенного. Оксана нахмурилась, попыталась податься вперёд, но он мягко вернул её на место. Глаза её снова раскрылись – теперь уже встревоженно.
– Не надо, – выдохнула она почти беззвучно, но холод уже успел подступить к её горлу.