Профессор молчал. Не отвернулся и не ответил. Он просто остался в этом молчании, которое уже не нуждалось в словах. Оно не защищало и не оправдывало. Оно просто фиксировало: дальше разговор не о нём.
И именно в этом молчании, впервые, возник вопрос. Не от следствия, не от подозреваемого. Сам по себе. Что такое сознание, если оно не связано с телом?
Анненков понял, что подошёл к пределу. Но линии, которую можно пересечь, не было. Только состояние, в котором следующий шаг уже не зависит от логики.
День завершился поздно. Документы, беседы, запросы смешались. Мысли не оформлялись, фразы теряли чёткость. Следователь возвращался домой на автомате. Город казался чужим. Свет фар скользил по стёклам витрин, лица прохожих не задерживались в сознании.
Он припарковался во дворе, как обычно – между «Фордом» и давно не тронутым минивэном. Всё было знакомо. Но воздух казался пустым. Не темнота – тишина. Лампочка у подъезда мигала, не решаясь погаснуть окончательно.
Анненков вышел из машины, захлопнул дверь, щёлкнул брелоком. Повернулся к подъезду. Воздух был сухим, пахло мокрым асфальтом. Пять шагов – и он дома. День закончился. Всё происходило по шаблону.
Он не услышал приближения – ни шагов, ни шелеста. Было только ощущение, что воздух впереди стал плотнее, без понятной причины или логического объяснения.
Сбоку, из тени между машинами, вырвалась тёмная фигура – быстрая и бесшумная, словно тень ожила и обрела массу. Удар в плечо был рассчитан не на боль, а на потерю равновесия: Иван пошатнулся, упал, ударившись локтем о бетон, и противник уже навис над ним.
Инстинкт сработал раньше мысли: он перекатился в сторону, избегая второго удара, и схватил нападавшего за запястье. Тело противника было необычным на ощупь – холодным, без привычной живой отдачи, словно мышцы и сухожилия заменили на прочный искусственный материал. Оно не дрожало, не напрягалось, как живое – наоборот, действовало механически точно, без эмоций и рефлексов. Движения его были стремительны и чётко рассчитаны, лишены хаотичности и сомнений – без человеческой суеты, без страха или злобы. В каждом движении прослеживался заранее продуманный алгоритм.
Анненков успел поставить блок, но короткий удар в бок всё же достал его. Воздух резко покинул лёгкие, перед глазами на мгновение всё помутнело. Нападавший наклонился, чтобы завершить атаку, но следователь всем телом резко подался вперёд, ударив плечом и затем ногой в упор. Фигура отступила и внезапно замерла, словно в движениях произошёл сбой, кратковременная заминка системы, потерявшей инструкцию.
Именно в этот миг, в свете фонаря, Анненков увидел его лицо. Лицо, если это слово было уместным, выглядело странно: пропорции вроде правильные, но элементы слегка смещены, как в кривом зеркале. Казалось, оно существует ровно до тех пор, пока взгляд не фиксируется напрямую – потом контуры начинали расплываться, превращаясь в нечто чужое и неестественное. Выражения на лице не было, лишь пустые глаза, неподвижные и безжизненные, смотрящие не на Анненкова, а куда—то сквозь.
Тот выдернул пистолет и выстрелил прямо в центр корпуса, не задавая вопросов и не теряя времени на предупреждения, потому что уже ясно осознал, что с этим существом нельзя вести переговоры. Выстрел прозвучал глухо, тело дёрнулось от попадания, но не упало – вместо этого начало исчезать. Без дыма, без пыли, без распада материи; фигура словно растворилась в воздухе, теряя очертания, будто была не физическим объектом, а неустойчивой проекцией, исчезающей без следа под прямым взглядом.
Через мгновение на этом месте осталась пустота: ни тела, ни одежды, ни признаков борьбы. Пространство было чистым, как будто ничего не случилось – даже эхо выстрела не задержалось.
Остался только холод, острый и чужеродный, проникающий под одежду, словно после вторжения чего—то постороннего. По асфальту медленно стелился туман.
Анненков стоял с пистолетом в руке, сердце билось неровно. Он осматривал пространство вокруг: асфальт, машины, подъезд, ища хоть малейший признак присутствия кого—то ещё. Но вокруг было пусто, без единого шороха или движения, словно мир внезапно остановился, оставив его одного на грани случившегося. Капли пота катились по щеке не от страха, а от невозможности вместить увиденное в привычную логику и опыт расследований. Событие не имело рационального объяснения, но оно было – реальное и необратимое.
Он опустил оружие, проверил патронник: всё было в норме, заряды на месте, механизм исправен. Но внутренне ему это не помогало: на физическом уровне всё было в порядке, а в сознании – абсолютная растерянность. Снаружи не осталось следов, ничего, что можно было бы считать доказательством произошедшего, но внутри остался необъяснимый след, чуждый всему, с чем он сталкивался раньше.