Никаких признаков, знакомых изгибов шеи, очертаний ключиц или мягких линий тела, к которым он только что прикасался. Под ним было тело сухое, измождённое временем, словно кто—то вытащил из—под земли мёртвую старуху и натянул на неё чужую кожу. Морщины покрывали грудь, живот, бёдра – и эти морщины двигались, будто под кожей жила вторая, чужая плоть. Запах ударил в нос резко и тошнотворно: гнилой, мясной, от давно разлагающегося животного под целлофаном.
Но самым страшным были глаза, полные слепого, звериного торжества. Они смотрели прямо на него – серые, пустые, с мутными молочными пятнами на зрачках, без страха или стыда, только животная победа. Углы губ старухи поползли вверх, и из её глотки вырвался пронзительный, нечеловеческий смех, будто кто—то дёргал за её голосовые связки, извлекая дикий звук.
Он дёрнулся, резко выскользнул из неё, инстинктивно потянулся к брюкам, всё ещё спущенным к ботинкам. Ноги мгновенно запутались, словно ткань намеренно цеплялась за лодыжки, мешая бегству. Он захромал, потерял равновесие и рухнул, глухо ударившись плечом и затылком о край ящика. В глазах взорвались болезненные искры, похожие на стеклянные осколки.
Когда он смог поднять голову, вокруг уже бушевал огонь, возникший будто из ниоткуда. Пламя перекидывалось по комнате, охватывая всё ослепительным, обжигающим светом, в котором знакомые очертания расплывались и исчезали. Огненная стена взметнулась у дальнего прохода, жар прокатился по помещению, пол начал дымиться. Шкафы с бумагами стонали под жаром, дерево потрескивало, краска на металле пузырями поднималась и вздувалась. С потолка рухнула лампа, разлетевшись ослепительными осколками, и в её мигающем свете он увидел старуху – голую, обезображенную, стоящую посреди пламени невредимой. Её хохот становился всё громче, хрипло раздирал воздух, проникая глубоко под кожу.
Реальность исказилась окончательно, словно внутри самой материи загорелось что—то неведомое, плавящее привычный порядок вещей. Свет замигал, тени исказились и удлинились, пространство содрогалось в судорогах. Пол начал дышать, звук превратился в глухой гул, давящий на барабанные перепонки. Цвета потекли, предметы стали смещаться, как будто у мира не осталось фиксированных координат. Всё знакомое текло, капало и изгибалось, словно сама сущность пространства таяла. Мир вокруг плавился – не метафорически, а буквально, подобно кошмару, от которого не проснуться.
Анненков попытался подняться, но тело не слушалось: руки и ноги не отзывались на внутренние команды, мышцы наливались тяжестью, будто воздух внезапно превратился в вязкий бетон. Попытка вдохнуть вызвала резкую боль в груди, словно лёгкие забыли, как это делать. Он разомкнул губы, пытаясь выдавить хоть какой—то звук, но голос застрял в горле. Невидимая сила пригвоздила его к полу, и всё, на что он был способен, – наблюдать за пляшущим пламенем и чувствовать, как реальность ускользает прочь. Он так и не успел вдохнуть, не смог закричать, не сумел назвать то, что приближалось.
Огненный язык метнулся сбоку, хлестнул воздух свистом, разрывая его на раскалённые осколки. Пламя мгновенно перепрыгнуло с полки на пол, затем на шкаф, расползаясь по металлу огненной змеёй. Его движение было не случайным – оно имело цель. Анненков видел, как огонь скользил к нему, озаряя пространство вспышками, будто сама реальность рвалась на куски.
Пламя перед ним двигалось осмысленно, вычерчивая узоры по собственной воле. В этих движениях было слишком много намерения и точности. Раскалённые капли, подобные каплям расплавленного стекла, летели к нему, оставляя дымящиеся следы. Он хотел отвернуться, но голова не слушалась, и перед глазами вспыхивал бледно—жёлтый свет. Уши забило вязким гулом, нарастающим до нестерпимости, словно внутри черепа разгорался другой, внутренний пожар. Сердце билось всё медленнее, тяжелее, тише.
Тьма сомкнулась.
Сознание возвращалось к нему неохотно, будто кто—то вытягивал его из вязкой трясины. Первым он ощутил тупую боль, пульсирующую в затылке в такт сердцебиению. Затем внутри головы закрутилась тяжёлая, давящая звуковая волна – будто старая, ржавая пружина медленно раскручивалась, скрипя в тишине. Он приоткрыл глаза, но облегчения это не принесло: рассеянный, выцветший свет сочился из стен, будто комната сама источала сонную усталость. Всё вокруг расплывалось, и лишь одно было ясно – место казалось смутно знакомым, но не своим.
Он лежал на узком диване с потёртыми подлокотниками, обитом грубой тканью, похожей на старое пальто. Над головой полка с книгами – тёмными, потрёпанными, с хорошо знакомыми названиями. Достоевский, Кафка, Рильке, Булгаков, немного Набокова и одинокий Томас Манн – словно здесь собиралась библиотека для тех, кто выживает одиночеством. Книги стояли в плотной тишине, храня в себе мысли и чувства тех, кто слишком долго молчал. На стенах – тёплые, чайного оттенка обои с потёртыми углами и тонкими трещинами у потолка. В воздухе пахло бумагой, сладковатым мылом и едва уловимым запахом привычного тела, который нельзя назвать.