– Останьтесь, – тихо сказала она. – Ненадолго. Я не прошу объяснений, просто мне страшно быть одной.
Он осторожно коснулся её плеча пальцами – так трогают ткань, боясь порвать. Лиза вздрогнула, но не отстранилась, а, напротив, вдохнула глубже, словно только сейчас позволила себе дышать.
Анненков медленно провёл рукой по её спине – от плеча до талии, по линии халата, где он почти не ощущался. Под тканью – только она. Живая, близкая, настоящая. И уязвимая настолько, что этого нельзя было не почувствовать.
Она положила голову ему на грудь. Не как любовница. Как человек, которому нужно место, чтобы не исчезнуть.
В этот вечер между ними не было страсти. Была близость, которой не объяснишь. Вещь редкая, почти вымершая – когда тела прикасаются не ради плотского, а чтобы удержать друг друга в этом зыбком, мутном мире. Где всё растворяется – кроме дыхания. И взгляда.
Анненков провёл пальцами по её волосам. Лиза закрыла глаза. Где—то внизу щёлкнула лампа. Над архивом снова воцарилась тишина. Но теперь она не давила. Она хранила. И, быть может, – прощала.
Он смотрел на неё чуть дольше, чем позволял статус, чуть ближе, чем полагалось в стенах учреждения. Лиза по—прежнему не отводила взгляда. Она дышала неровно, как будто что—то внутри разъедало броню, которую она долго строила между собой и этим миром. Воздух вокруг них густел – не от жары, а от плотности молчания, наполненного смыслом.
Следователь поднял руку, положил ладонь на её щеку. Кожа была тёплой, будто ещё помнила солнце, которого в этом здании не было уже много часов. Его пальцы слегка дрогнули – не от нерешительности, а от напряжённой нежности, слишком редкой в его жизни, чтобы ею не дорожить.
Он не торопился. Как человек, у которого слишком долго не было женщины – не тела, не партнёрши, а той, рядом с кем хочется не говорить, а молчать вместе. У него за плечами были чужие квартиры, имена, которые он забывал до утра, и женщины, глядевшие мимо. А вот таких взглядов, как сейчас – в упор, до глубины – не было давно. Слишком давно.
Потом склонился ближе. Лиза не шелохнулась. Только глаза её чуть потемнели, как вода в чаше перед грозой. Губы едва приоткрылись, но не в жесте ожидания – скорее, как будто что—то невидимое, внутри неё, сорвалось с якоря.
Когда он поцеловал её, это не был жест соблазнения. Скорее – попытка удержать. Себя. Её. Этот миг. Поцелуй получился глубоким, неторопливым, почти тяжёлым – не от страсти, а от накопленной безысходности. В нём звучало многое: сколько было сдержано, сколько подавлено, сколько пронесено через дни, в которых никто не касался не тела, а живого.
Лиза не отпрянула. Напротив – потянулась к нему, точно ожившая под касанием. Её руки обвили его шею быстро, почти резко, словно она боялась, что он исчезнет, как только она вдохнёт глубже. И когда её губы встретили его – в ответ, без колебаний – это было не согласие, а встречный порыв. Она целовала его с той хищной, но пронзительно уязвимой страстью, которую умеет пробудить только одиночество.
Пальцы дрожали, дыхание стало прерывистым. Халат чуть сдвинулся с плеча, но никто этого не заметил – слишком плотным стал этот круг прикосновений. В их поцелуе было больше боли, чем удовольствия, но именно потому он и был настоящим. Без украшений, без театра. Только тела, дыхание, жажда.
Кажется, они оба поняли: с этого момента между ними уже не будет прежнего расстояния. И не потому, что оно было преодолено – а потому что исчезло. Растворилось, как страх, как граница, как всё, что удерживает живое от жизни.
Поцелуй становился глубже, теплее, уже не сдержанным, а таким, как дышат ночью, когда никто не слышит. Лиза потянулась к вырезу халата, нащупала пуговицы. Движения её были не торопливыми, не театральными – скорее, необходимыми, как шаг в воду, когда в тебе больше жара, чем воздуха. Пуговицы поддавались одна за другой с лёгким щелчком, будто уступали той тишине, что сгущалась вокруг них. Халат соскользнул с плеч, стек по рукам и упал на пол, бесшумно, как лист, опавший с дерева посреди ночи.
На Лизе был светлый лифчик – почти прозрачный, цвета топлёного молока, с тонкой кружевной окантовкой, такой, какой носят не ради показного соблазна, а чтобы самой помнить: тело ещё может быть желанным. Ткань облегала грудь точно и деликатно, не скрывая, а подчеркивая округлость, тепло, живую полноту. Нижняя часть – трусики в тон, такие же светлые, с мягкими боковыми швами, чуть приспущенные, как будто и не думали сопротивляться чужим рукам. Они были как шелковая запятая в длинной фразе о женской тоске по прикосновению.
Иван провёл ладонью по её спине – медленно, по позвоночнику, как по невидимой дорожной карте, и нащупал застёжку. Один щелчок – и лифчик упал на пол, точно след за последним словом в старом письме. Лиза не вздрогнула, не пряталась. Только дыхание её стало тише, грудь приподнялась, как у человека, который наконец перестал защищаться.