Анненков замер. Он был готов к чему угодно – сомнению, скепсису, снисходительной усмешке, даже испугу. Но не к этой будничной, почти ласковой фразе. Не к этому «наши призраки». Не к такому тону.
– Призраки? – переспросил он.
Лиза посмотрела в окно. За стеклом ничего не происходило – блеклое небо, неподвижный свет. Но её взгляд был обращён не наружу, а внутрь.
– Они есть. Неофициально, конечно. Ни в одном отчёте вы их не найдёте. Но те, кто работает здесь больше трёх лет, знают: в институте есть тени. Сломанные образы. Остатки тех, кого использовали. Кто не вернулся. Или вернулся, но уже не совсем. Мы это не обсуждаем. Иначе работать станет невозможно.
Она говорила тихо, без страха. Как о погоде, которая давно не меняется.
И именно это спокойствие пугало больше, чем хохот из огня.
Кухня, где они сидели, была тесной, но тёплой. Потёртый стол у окна, запах чая и старого линолеума, скрипящего под ногами, как будто он что—то знал, но молчал. Лиза молча разлила чай в две разные кружки: одна – с потемневшей ручкой, вторая – с трещиной у ободка. Пар поднимался лениво, будто не торопясь делиться теплом.
Они пили медленно. Анненков держал кружку двумя руками – не от холода, а чтобы не расплескать тишину, ставшую вдруг хрупкой. Лиза сидела напротив, поджав под себя ноги, в чём—то тонком и домашнем. И вся её поза говорила: «Не спрашивай. Просто побудь».
Спустя какое—то время Лиза поставила кружку, взглянула на часы и негромко сказала:
– Уже почти четыре. Надо спать.
Она встала, не дожидаясь ответа, и ушла в комнату. Через минуту послышался шорох матраса, приглушённый шелест одеяла, щелчок выключателя. Свет погас, оставив тусклое отражение фонаря – ровное, чуть дрожащее, будто и оно не было уверено, стоит ли заглядывать в чужую ночь.
Анненков прошёл в комнату, разделся, аккуратно сложил одежду на стул и лёг на тонкий матрас у стены. Пол отдавал холодом, но он не обращал внимания – тело было измотано, мысли вязки.
Свет фонаря медленно растекался по комнате: по полу, по стенам, по её плечу, по его ладони. Казалось, это не свет, а дыхание – ровное, наблюдающее. Анненков лежал, не закрывая глаз. Образы всплывали фрагментами: голос, кожа, хохот, пламя. Он пытался отделить явь от наваждения, но всё слиплось в один ком. Тело помнило одно, разум говорил другое, а истину хранила тишина.
– Вы не спите, Иван Сергеевич? – её голос раздался из темноты. Тихий, почти неуверенный.
– Нет, – ответил он, глядя в потолок, где угадывались несуществующие узоры.
Она лежала, повернувшись к нему, и смотрела прямо. Не мигая. Как будто ждала. И вдруг, словно уловив его взгляд, медленно откинула одеяло. В свете фонаря её тело оказалось обнажённым – плавные линии, тёплая кожа, светлая тень под грудью, блеск на бедре. Она не прикрылась, не сказала ни слова. Просто лежала. Живая. Настоящая. И в этом молчании было больше доверия, чем в любом объяснении. Настолько живая, что это пугало сильнее всего, что он видел ночью.
– Идите ко мне, Иван Сергеевич, – сказала она спокойно, будто не сомневалась, что он подойдёт. – И поверьте: сейчас с вами говорит не призрак.
Он застыл. Внутри поднималось нечто, не похожее ни на страх, ни на желание, – скорее, то, что появляется, когда тебе впервые за долгое время позволяют почувствовать себя нужным. Он ничего не ответил. Просто подошёл. Осторожно лёг рядом, ощущая, как кровать едва заметно качнулась под его весом.
Лиза не коснулась его сразу. Её ладонь легла на грудь – ровно, как будто проверяя: живой ли. Он накрыл её руку своей, и в этот момент всё между ними будто сдвинулось: дыхание стало другим, ближе, горячее. Их губы встретились без слов – не как извинение и не как благодарность, а как молчаливое, страстное "да".
Они целовались долго. Тихо. Глубоко. Как будто через губы старались сказать то, что не решались произнести вслух. И в этой тьме, где свет был всего лишь отголоском окна, а дыхание – единственным ориентиром, они становились ближе.
Иван прижался к её губам ещё раз – чуть дольше, чем прежде, будто хотел запомнить вкус. Затем, не отрываясь от её тела, мягко скользнул губами к шее, задержался там, ощущая, как под тонкой кожей пульсирует жизнь. Лиза откинула голову, обнажая изгиб, и он провёл по нему поцелуями, словно шёл по тропе, проложенной специально для него.
Затем чувствовал, как её дыхание становилось всё прерывистее. Как тело напрягалось, но не от страха – от напряжённого ожидания, в котором смешались удовольствие и тоска. Его губы коснулись места под ухом, там, где дыхание особенно чувствительно, и Лиза вздрогнула. Её пальцы невольно сомкнулись на его запястье, будто хотела удержать, не потерять.
Медленно, осторожно, почти благоговейно он двигался ниже – шея, плечи, лёгкий поцелуй у ключицы. Каждое касание было не только лаской, но и утверждением: «Ты мне нужен», – и её тело отвечало без колебаний: изгибом, движением, стоном, в которых не было сомнений, только потребность быть с ним до конца. Он задержался на груди, целовал с той теплотой, которая рождается не в страсти, а в бережности.