Они неофициально заключили молчаливый союз. Они были в своей туманной тишине – сама естественность. Тайная организация. Подпольный альянс. Два искалеченных произведения одного скульптора. Он многому научился со временем. Как не раздражать её. Как правильно и без напоминаний помогать по дому. Научился пользоваться стиральной машинкой, регулярно забрасывая туда вещи – как свои, так и её, ненавязчиво, почти незаметно, фоном посвежевших простыней. Научился аккуратно сбивать дно у всех её многочисленных копилок (некоторые из них принадлежали ещё той прекрасной пожилой даме, да так и стояли полные и нетронутые) и ещё аккуратнее приклеивать его обратно. Лотта долго ни о чём не догадывалась, иногда взвешивая их в руке и недоумевая, на что он живёт и почему он вообще ещё не помер (в то время в ней особенно сильно взыграла тоска по так и не осуществлённому мщению). Поняла, когда одно донце всё-таки отвалилось, выпустив на свободу водопад плоских камешков вместо монет. Вместо того чтобы рассердиться, она рассмеялась – впервые за очень долгое время. После этого она оставляла ему деньги на комоде, а ещё ему больше не нужно было воровато, бесшумно, затаив дыхание таскать еду из холодильника. Он просто почувствовал, что этот этап пройден. Шаг навстречу сделан. Маленький такой, но всё-таки шажок.
Лотта ставила на стол его тарелку (свою она, стуча ложкой или вилкой, опустошала перед телевизором). Лотта приносила ему старые книжки, собранные с местной барахолки, никому, кроме него, не нужные. Удивляясь самой себе, Лотта даже покупала шоколадные яйца. И неважно, что в уценке, неважно, что просроченные, – не настоящие же. Важно, что она от себя такого не ожидала.
Именно в доме Лотты сформировалась его душа – новая, взамен той, что он потерял тем вечером в комнате Линды и ночью на озере.
Находясь в её доме, он словно погрузился в анабиоз. Плотный кокон, не дающий психопатичным, склонным к насилию генам Виктора вырваться наружу. Она хотела бы, чтобы это вообще никогда не произошло. Парень оказался спокойным, тихим и с виду приличным, не доставлял никаких хлопот, не мешал и делал всё, что она говорила. Что именно случилось той ночью, она никогда не спрашивала, но было понятно, что даром это для ребёнка не прошло. Ни для какого – тем более для сына Виктора, носящего его гордую фамилию. Лотта хотела бы, чтобы парень был нормальным и жизнь у него прошла хорошо, хотела бы, чтобы хоть кто-то из семьи Гросс не утонул в горькой и вязкой тьме. Катализатором в будущем могло стать что угодно. Разрыв с девушкой. Полёт в самолёте. Авария. Слишком реалистичный кровавый фильм по телевизору. Господи, да что угодно.
Но ведь могло и не стать. Могло быть так, что он проживёт совершенно обычную, спокойную жизнь, не обременённую изнасилованиями и убийствами? Лотта верила, что могло. Хотела бы, чтобы это было возможным. Хотела бы подождать ещё немного, чтобы он миновал тот возраст, в котором Виктор начал насиловать близкого ему человека (хотя можно было и не ждать, они с Виктором разительно отличались уже сейчас, но Лотта всё время думала о генах и хотела удостовериться, что разительных перемен не произойдёт). А потом она бы помогла ему. Конечно, ей уже поздно становиться ему матерью, но тёткой она могла бы стать неплохой. Это долгое время, проведённое с ним вместе, каким-то непостижимым образом затянуло её раны, хотя она это никак не показывала. Она хотела бы, чтобы они стали друзьями, и чувствовала, что они уже ими становятся. Очень медленно, что неудивительно, учитывая её поведение, но всё-таки это не было чем-то невозможным. Она бы вывела его в люди, проследила бы, чтобы он стал нормальным, чтобы всегда был нормальным, она бы помогла ему. Она знала, что делать. Знала, что сказать, о чём поговорить. Знала, что они справятся, поверила в это, пусть далеко не сразу, только под конец, а всё же поверила. И это – вот это вот – и было важно.
Но этого оказалось недостаточно, потому что Лотта умерла.
Ищейка шла за ищейкой.
После размышлений о прослушке и камерах, сдобренных кристально чистым напитком из морозилки и становящихся всё более навязчивыми, Отто принял решение действовать. План был прост, и, вероятно, глуп (если его предположения не оправдаются) или опасен (если оправдаются). Но ему нужно было делать хоть что-то.
Отто выследил Хендрика после его работы. Полицейское здание на улице Тёэстузе тот покинул поздно, очевидно, из-за никак не продвигающегося дела Абсорбента, но Отто был терпелив. Он должен был знать. Он проследил Пярна до самого его дома, оказавшегося на улице Лембиту, и тот ничего не заметил. Отто с удовлетворением отметил, что у него, оказывается, есть ещё и талант ведения слежки. Почему он никогда об этом не знал?