По лестнице быстро спускается молодая женщина, чье еще девчоночье, детское тело облачено в графитово-серое ворсистое пальто, а ноги – в черные впитывающие влагу грубошерстные чулки; на спине у нее зеленый холщевый рюкзак со следами цементного раствора или известки, напоминающий дряблый горб; 1 из тех молодых женщин, которые, будучи с детства приученными к мимикрии, судорожно сопротивляясь моде & всей характерной для красивых женщин шкале ценностей, становятся пленницами темной – старушечьей – цветовой гаммы, словно дети, занятые непрерывной игрой в переодевания, и уже обнаруживают признаки той неопрятности, которая свойственна всем настоящим старухам. Женщина быстро подходит к исцарапанному, ржаво-красному велосипеду, который стоит, прислоненный к стене, в сумеречном свете подъезда. Ее шаги отзываются гулким эхом, туфли у нее тоже грубые, матово-черные, такие обычно носят, на людях, монашки или уже много лет живущие в одиночестве вдовы, причем эта грубость, выражающаяся не только в форме обуви, но и в звуке шагов, приводит на память выставляемое напоказ целомудрие, которое внушает мысль не о девственности, а скорее, напротив, о вирилизме – не столько биологического, сколько душевного свойства. Женщина поспешно толкает велосипед к выходу, как если бы она собиралась бежать, была последней, побросавшей в рюкзак свои последние пожитки и припозднившейся с побегом жительницей здания, которое в скором времени будут штурмовать враги –, тяжелая деревянная дверь захлопывается за ней, и опять воцаряется эта тихо крошащаяся тишина неудержимого распада, это струение бренности, о котором можно только догадываться, которое пробивается наружу изнутри камня и которое стало зримым в тот день, когда 1е известковые крошки с оштукатуренного потолка упали на исцарапанные плитки пола…..
