С тех пор &, похоже, в полной отстраненности от шума-вокруг, эта предоставленная саморазрушению и людскому равнодушию подворотня выдыхает из себя тишину; сверхгромким зато кажется мне собственное мое дыхание. Потом, медленно удаляющиеся, звучат и мои шаги, теперь твердые и гулкие (они тащат за собой по каменным плиткам пола выброшенные газетные страницы, рекламные листки, незаполненные лотерейные билеты & платежные квитанции, натыкаются на дребезжащие жестянки из-под пива&колы) – как если бы я находился в пещере и надо мной высилась гора, далекая от всех миров и безлюдная. Слева в стене подворотни, в углублении, – три ступеньки, ведущие к квартире, никакой таблички с именем нет, дверь замызганно-коричневая (между ней и порогом – полоса известково-серой пыли) – обрамление щели для писем сорвано, и, как сквозь миниатюрное окошко, оттуда дует – помещения за дверью, судя по запаху влажно-холодной гнили, наверняка давно уже брошены жильцами, необитаемы. Справа вывинчивается из спиралевидного цоколя 1 витая колонна, как тело рептилии, – это темная мощная опора для уходящей вверх лестницы. И рядом – двойной ряд почтовых ящиков, ржавая жесть, с редкими голубыми заплатами более новых ящиков. Я, как водится, хочу сразу же расшифровать имена на табличках и, главное, найти имя У.Тёс, которое назвал мне Толстяк, – :тут автомат прерывает длившуюся несколько мгновений жизнь света. : Но и когда желтое мерцание возобновляется, я не нахожу здесь этого имени, а потому иду дальше, вглубь. За подворотней следует едва ли более просторный, чем она, внутренний двор. По обеим сторонам от меня, на расстоянии 6 или 7 метров друг от друга, на высоту пяти этажей вздымаются выщербленные серые стены с 4хугольными пробоинами: окнами; редко какое окно освещено, остальные – широко открытые, но темные, как если бы там освободились места для захоронений. И мертвые, похоже, что-то празднуют : усиливающиеся&затихающие голоса; толчками – визгливая взбудораженность; время поджимает, жесть кастрюль дребезжащая выскребаемая рокмузыка гортанно звяканье ритмов как если бы ящики стола полные стеклянных осколков кто-то в паническом возбуждении выдвигал&задвигал или как если бы черепа (мозги в которых превратились в кристаллы & после шумовыми молотами были разбиты раздроблены гранулированы) теперь непрерывно перетряхивались – невидимыми руками, – и крохи мозгов, как шкварки, томились бы в комнатах на картофельном пару в горячих сальных запахах & для пущей сладости сами себя поливали желатином музыкальных шлягеров Собаки градуируют своим тявканьем радио&телеголоса новостной лай & колокол на церковной башне обрубает звонкими ударами чугунное литье времени (забыл сосчитать –: ?Который теперь час); & все-это заштриховано зубьями-вилок детским-хныканьем звонко-сварливыми-голосами-женщин & хрюканьем-их-мужей, причем, в соответствии с непостижимым драматургическим замыслом, крики эти периодически разгораются в одни и те же пожары словесных атак&тирад – по мере того, как ненависть & ярость находят для себя все новую пищу, обращаясь против других людей, запертых рядом; и снаружи на улицах проносятся мимо полицейские или пожарные машины с сиренами, 1 окно захлопывается, 1 лампа гаснет, другие вырывают себе по светлому 4хугольнику из быстро темнеющей серой громады, теневые головы теневые тела за тонкими гардинами, в этот слишком короткий час гонимые туда&обратно безумием & усердием; тогда как лавины воздуха, гудящие ниже самолетов и периодически устремляющиеся вниз, осыпают дворы улицы дома градом своих каменных ударов, затыкая кулаками – в этом пепельно-мутном свете – вонючие пасти питейных заведений. Наверняка где-нибудь на этом сумеречном дворе валяется забытая детская игрушка, резиновый мяч с почти уже стершейся краской, – и кажется, в здешнем спертом воздухе застряли отголоски бесконечных ударов по мячу ударов мяча о стены, а также буйства & визга тех детей, которых родители ради своего удобства или потому, что ничего другого им в голову не приходит, день-за-днем запускают в этот двор как в пустой бассейн, чтобы они там играли или: скорее, чтобы затаптывали, убивали время; запускают словно в резервуар & предоставляют самим себе, как если бы эти дети уже с такого раннего возраста должны были там тренироваться, приобщаясь к безысходности и безутешности своей будущей жизни-по-обязанности; или: как если бы эти дети должны были уже сегодня привыкать к своей позднейшей участи, которая, как, по-видимому, предвидят их родители, для них неизбежна: ко всем вынужденным прогулкам по тюремному двору, между высокими стенами & бетоном, в Моабите Тегеле Плётцензее….. И если кто-нибудь спросит у этих детей, когда они вырастут, чтó они помнят из своего детства, они не сумеют сказать ничего иного, кроме того, что день-за-днем в сером цементном дворе лупили мячом о стену…..
