В конце двора-туннеля видно замыкающее его здание, похожее на длинный барак, облупившееся; ряд деревянных дверей, косо висящих на вывороченных петлях & потрескавшихся, – двери гаражей; & над каждой, как из душевого крана, – грязно-желтый свет, изливающийся из-под жестяного колпака во двор. Странно, что они еще содержатся в порядке, эти иллюминированные двери, как если бы перед ними должны были проходить заседания военно-полевого суда или еще какого-нибудь тайного судилища. Нигде не видно выключателей дворового освещения, может, их и нет – как коврики для вытирания ног, постелены пятна света под окнами квартир, в сером дворе, – я ступаю по ним, вот уже и ближайший подъезд, он должен быть похож на 1ый –, но тут меня настигает остро-сладковатый запах брожения из мусорных баков. И еще другие, видимо, более старые запахи тления присутствуют в этих гнилостных испарениях. По левую руку от меня, опять-таки приподнятая на несколько ступеней, – сорванная с петель дверь в когда-то помещавшуюся здесь лавку – Полезные & домашние животные, певчие птицы, попугаи и экзоты луч. кач-ва – так гласит составленная из стершихся букв, но еще читаемая на осыпающейся штукатурке надпись – :Однако из бывшей внутренности лавки извергается – помимо целой горы строительного мусора, кирпичей цементного раствора соломы & балок, свидетельствующих о частичном обрушении помещений & вульгарно выблеванных наружу, словно эта руина в своей агонии пережила приступ рвоты, – еще и зловоние 1=определенной покинутости….. из там-внутри истекает зловоние, которое в своей тленности не содержит ничего плотского, как если бы мокнущие заплесневелые стены использовали запахи пота&мочи людей&животных, за многие десятилетия въевшиеся в поры камня, только как маскарадную маску, как символ смерти&разложения, понятный даже для непосвященных, – тогда как на самом деле за этим символом скрывается особый род неорганического развоплощения&тления, и такой распад, такое умирание распространяются и разносят заразу совершенно иначе, нежели распад и умирание в животном или человеческом организме. Ибо после того, как жильцы один-за-другим выехали отсюда, а их брошенное имущество – вся эта засаленная потускневшая мебель, которая годами существовала без света, подобно выросшим в подвале растениям или куколкам насекомых, и в 1часье, так сказать, оказалась беззащитно выставленной на ярко освещенную улицу, а потом (внутри мебельных фургонов или же угловато громоздясь в мусорных контейнерах) и вовсе исчезла –, после них исчезла и последняя обитательница, та старуха, которая вот уже полвека (или: еще дольше) прозябала внутри этого дома, в пещерном сумраке пахнущего камфорой фенхелем аммиаком жилища. Все с бóльшими временными промежутками являлись в это скукожившееся до размеров кукольной комнатки, уже даже не раздражавшее своей сумеречностью, а вроде бы еще более потускневшее и примирившееся с мраком затхлое логово те вечно недовольные посетители – ее давно родившие собственных детей дети, – на чей стереотипный вопрос Мама тебе что-нибудь нужно старый бесстрастный голос сперва отвечал Что мне может быть нужно в мои-то годы, а потом, когда она (старуха) с этой кукольной кровати, в которой ее голова на известково-серой подушке, обрамленной крошащимися кружевами, смотрелась как усохшая голова мумии, с изборожденным морщинами и трещинами бледным ввалившимся лицом (причем казалось, что лишь одна эта птичья головка на кукольной подушечке осталась от существовавшего когда-то человека, ибо вид одеяла не давал оснований полагать, что под ним скрывается целое человеческое тело…..), – так вот, когда она, старуха, уже не могла или не хотела подниматься со своего смертного одра, и 1ственными признаками ее еще-длящейся-жизни оставались непрестанно шамкающий беззубый рот и пока не помутневшие светлые серо-фарфоровые глаза, тогда на стереотипный вопрос этих чужаков, утверждавших, будто они ее дети, 1ственным ответом было качание головой, воспринимаемое скорее как шорох наволочки, чем как действительное движение; и эти чужаки = дети старухи, они уже не могли при своих все более редких посещениях подавлять все более весомое чувство ужаса и отвращения, связанное с тем, что они (то есть один из двух, сын или дочь) именно этой, под одеялом и под кожистой оболочкой спрятанной, теперь наверняка скукожившейся как высохший фрукт утробой – так давно, что истекшее с тех пор время и представить себе невозможно, – были рождены; а значит, сын или дочь именно в этом, теперь превращающемся в ужасную мумию теле, которое уже даже не может вонять мочой или калом или пóтом, которое вообще больше не имеет никаких человеческих запахов, но представляет собой нечто вроде древесины, коры, паутины, горстки человеческой материи, так сказать, – значит, они, дети старухи, именно среди этих извивов кишок, когда-то полных жизни и омываемых кровью, лежали до своего рождения; и главное, из-за чего их отвращение разрасталось до труднопостижимой ярости: именно от этой – теперь усохшей, уподобившейся черносливине – матки они когда-то получили&унаследовали….. свою долю бренности. И эта старуха в своей кукольной кроватке, она не могла умереть. Снос дома откладывался по ее вине. Может, поэтому ее сухие, корневидно-узловатые и казавшиеся бескровными руки соединялись поверх запорошенного временем – будто присыпанного известью – одеяла для непрерывной молитвы: бессловесной, беззвучной. И из-за того, что старые руки так судорожно сжимались, пальцы казались еще более безжизненными, еще более бескровными, когда творили не приносящую спасения молитву, которая определенно не могла быть одной из тех традиционных молитв, что представляют собой сочетание самодовольства&лицемерного-самоуничижения со стандартными просьбами о даровании душевного спокойствия & об избавлении от какой-то неопределенной, абстрактной, как математическая формула, вины; нет, молитва старухи скорее была простой, элементарной мольбой о том, чтобы !наконец !умереть, !наконец на-!всегда загасить в себе ту последнюю искру жизненной силы, из-за которой ей все еще приходится здесь лежать & терпеть это растительное существование, без надежды на чью-то защиту и жалость; чтобы назойливо топающие незванные гости – окружные врачи, попечители, маклеры & противно-имитирующие-дружеские-чувства-родственники (у которых, однако, всегда сохраняется настороженно-собачий взгляд, характерный для будущих наследников) – чтобы они !наконец перестали обременять ее своими звучными, словно удары молота, шагами, заставляющими дребезжать фарфоровый чайный сервиз, которым с незапамятных времен никто не пользовался; & чтобы их голоса, фальшиво заботливые, как и окутывающие их запахи – табака дешевого-мыла спермы одеколона & сырно-теплой-кожи – !наконец оставили ее, старуху, в покое; ибо немного тишины, немного покоя – это, по сути, Все, на что еще может и хочет надеяться человек после почти вековой жизни-по-обязанности – –
