Уже знакомый подъезд, я нажал кнопку вызова консьержа, внутренне готовясь к очередной серии пререканий, но выбора не было, не вести же домой чужую собаку. Ба! «Дежурный» впустил нас молча и вернулся к своей газете, старательно не глядя на меня. Значит, звонил-таки участковому. Ну и молодец, бдительность надо проявлять! Я тоже промолчал и потопал наверх по лестнице, лифта в пятиэтажном доме не было предусмотрено. Фред высунул язык и всё норовил пойти с левой стороны, хотя я держал поводок справа, а левой рукой хватался за перила — сегодняшние похождения уже утомили меня, непривычного к физическим нагрузкам. На втором этаже, Фред вдруг с уверенностью направился к двери и уселся у неё, вот ведь балбес, а ещё «умнейшая собака», «кажется, что ещё немного и заговорит». Я с раздражением потянул поводок, Фред упирался, я дернул, жёлтый пес с чёрной мордой неохотно поплёлся за мной на пятый этаж. Если бы в доме было шесть этажей, Зятченко по закону подлости, жил бы на шестом.
Дверь мне открыла пожилая женщина, пришлось опять показывать удостоверение и объяснять кто я такой. На этот раз меня удостоили приглашения в прихожую. Современная отделка, подвесные потолки с точечным светом — здравствуй, недавно вышедшее из моды понятие «евроремонт», — внушительные габариты помещения, Станислав Петрович жил на широкую ногу. В доме странная мрачная тишина. Не слышно ни обитателей, ни упомянутого герасимовскими родственниками ребенка, даже когда Фред залаял, едва переступив порог, низкий голос его гулко и тоскливо отозвался в пустоте одиноким эхом. Звукоизоляция у них, что ли такая странная, у буржуев, а может, куда ушли все. Женщина, назвавшаяся экономкой, на деле, видимо, тривиальная домработница, была, казалось, тоже тиха и подавлена. Уж не по покойному ли Герасимову они все тут убиваются? Да нет, конечно, быть не может, не настолько он им дорогой человек, я два дня тщательнейшим образом допрашивал многочисленных родственников и знакомых покойного, поэтому был достаточно подробно осведомлен о его «ближнем круге».
Вообще всё это странно и очень подозрительно. Ну, то, что господин председатель совета директоров не рванулся ко мне на допрос, это, допустим, может к делу и не относиться. Предположим, характер у него заносчивый и склочный, или боится правоохранительных органов просто по определению, мало ли какие грешки за ним могли водиться. Но вот стёртый вызов на сотовом телефоне убитого — это да! К тому же его собака была у Герасимова, и нашел я её недалеко от пивзавода, где председательствовал его величество Станислав Петрович.
Но при чём тут вообще эта собака, пока не понятно. А вот телефон! Это уже реальная улика. Из университетского курса я вспомнил, что по науке уликой назывались доказательства, которые хоть сами и не указывают однозначно на совершение преступления, но позволяют сделать такое предположение. То есть в деле могут быть прямые доказательства, такие, которые однозначно указывают на криминальное деяние, например, свидетели видели, как обвиняемый совершал преступные действия и дали об этом показания. А могут быть косвенные, скажем, видели, как человек покидал место происшествия, или обнаружили на его одежде следы крови жертвы. Сами по себе такие доказательства не так уж и много дают, ну, подтверждают факт, что человек там был, что находился достаточно близко в момент, когда шла кровь. Это ещё не скажет нам, что преступник — именно он. А вот когда таких косвенных доказательств вины наберется много, вполне достаточно для того, чтобы исключить вероятность их случайного совпадения, скажем: следы на месте происшествия, на одежде — кровь жертвы, на оружии — отпечатки пальцев, дома — похищенные предметы и так далее, то тут уже можно утверждать вину доказанной и выносить обвинительное заключение. Безусловно, конечный вывод о виновности лица может сделать только суд, моя задача гораздо скромнее, собрать достаточно улик для того, чтобы дело могло быть передано в суд, и там уже прокурор — государственный обвинитель имел бы достаточно аргументов для убеждения судей в нашей правоте. Только не думайте, что я, как цепная собака, бросаюсь на любого встречного и пытаюсь его затянуть в уголовное производство, чтобы там обвинять. В отличие от оперативников уголовного розыска, меня, как следователя, совершенно не волнуют показатели раскрываемости. Моя задача сделать всё, чтобы преступление было раскрыто, и преступник изобличён, но работа моя оценивается не количеством раскрытых дел, а их качеством. То есть, если дело вернется из суда на доследование, мне не поздоровится, поэтому я буду обвинять кого-либо, только если сам абсолютно уверен в его виновности.
