Собиратель историй полностью

— Cé hé sin?[9] — задал свой обычный вопрос Кахал, да так громко, что и мертвый бы проснулся. На нем был неизменный костюм: коричневые брюки, жилет и кепи, все давненько не стиранное. Бедный Гарольд в сравнении с ним выглядел образцом элегантности, хоть и задыхался от торфяного дыма, валившего из камина. Глаза у него покраснели и слезились, он часто моргал. Я открыла маленькое окошко, но из-за отсутствия ветра, который мог бы разогнать дым, ничего толком не изменилось.

— Это один американец, Кахал, он хочет послушать про na Daoine Maithe, — пояснила я, садясь за стол. Мы говорили только по-гэльски, потому что английского языка Кахал не знал.

— Что ж, скажи ему, — он сделал паузу и глотнул чая, — что никто не может представить другого Доброму Народцу. Они или покажутся тебе, или уж нет. Можешь хоть всю ночь проторчать на Cnoc na Sí и продрогнуть до костей, но не увидишь ничего, кроме пара изо рта. А бывает, что идешь куда-то по своим делам, а они тут как тут — и значит, жди неприятностей. На все их воля.

— А вы их видели когда-нибудь, мистер О’Шонесси? — спросил Гарольд, не забывая делать заметки в блокноте.

— Видел, а как же, только я тогда был совсем зеленый. Сейчас уж они почти не показываются, не то что в моем детстве.

Эту часть я перевела, чувствуя некоторое самодовольство. Только первый день, а я уже доказала, что могу быть ценна для Гарольда. И Кахал, к моей радости, был готов делиться своими воспоминаниями.

— И как они выглядят? — перевела я следующий вопрос Гарольда.

— Ох, как угодно — вот уж маленькие мерзавцы, а? — хмыкнул Кахал. — Могут быть такие красивые, что дух захватывает: высокие и стройные, большеглазые и с цветами в волосах. Это чтоб привлечь твое внимание, коли им от тебя что нужно. Но если хочешь знать, что я думаю, то на самом деле они выглядят совсем не так. Они не такие, как мы, — это уж наверняка. Думают по-другому, чувствуют по-другому. Может, потому их так и тянет в мир людей, потому они постоянно вмешиваются во все, пытаются урвать себе кусок — у них нет чего-то, что есть у нас. Не стоит связываться с Добрым Народцем, передай этому американцу, Энни!

Я передала, но предостережение, казалось, не произвело на Гарольда никакого впечатления. Он просто записал мои слова, а потом спросил, нет ли у Кахала какой-нибудь истории про фейри — своей или из чужих уст.

— Когда-то на другом конце деревни стоял дом, — начал Кахал, — и земля вокруг него обеднела, почва высыхала. В доме жил человек, и ребенок у него заболел, но я не помню чем, да это и неважно. — Он сплюнул в камин. — Крыша дома с одной стороны нависала над крепостью, над фортом — в общем, как ни назови. Поговаривали, что фейри все еще живут там, и люди побаивались ходить мимо, считали, что это накличет беду.

Я объяснила Гарольду, как выглядит форт фейри: насыпь из камней, выложенных по кругу. С детства нам строго-настрого запрещали приближаться к ним, и никому не приходило в голову совершить столь глупый поступок. Гарольд перевернул блокнот и показал мне карандашный набросок, в самом деле сильно похожий на форт фейри. Я кивнула, догадываясь, что он уже слышал о них раньше от других свидетелей, и снова принялась переводить слова Кахала.

— В общем, ребенок заболел. Стояла середина лета, и вот однажды вечером со стороны форта послышался звук, как будто работали пилой. Все подумали, что это очень странно, и парочка местных жителей пошла посмотреть, кто задумал что-то пилить в такой поздний час. Они все осмотрели, но не нашли ни пилы, ни того, кто пилил. Поблизости не было вообще никого — ни человека, ни какой-нибудь нечисти. Они вернулись в дом и только сели, как звуки повторились — теперь уже ярдах в десяти от них. Поиски снова ничего не дали. На третий раз к визгу пилы прибавился стук, словно кто-то молотком забивал гвозди. Сосед того мужчины был храбрый, он рискнул приблизиться к форту, чтобы разобраться, в чем дело, и наконец-то узнал правду. «Это фейри, — крикнул сосед, — я их вижу! Они очень заняты». «А что они там пилят?» — спросил хозяин дома. «Детский гробик, — ответил сосед. — Основание уже готово, теперь мастерят крышку». Мужчина едва не лишился чувств от ужаса, но, собравшись с силами, он бросился в дом, чтобы проведать своего ребенка.

Прежде чем перевести рассказ Гарольду, я не удержалась и спросила старика, был ли это гроб для больного ребенка.

— Той ночью ребенок умер, а его отец уехал, и дом превратился в руины. Нельзя было строить его так близко к форту. — Кахал печально покачал головой. — Ничего, кроме несчастья, это не могло принести.