Через неделю после открытия "скального кармана", как они стали называть найденный источник, Самира вызвала Назира в свой шатер. Над лагерем висело тяжелое, свинцовое небо. Приближалась песчаная буря — первая с тех пор, как Назир оказался здесь.
Ветер за пределами шатра перебирал полог, будто пробовал на вкус воздух внутри. Самира смотрела на карту. Молча. Пальцы замерли над истертым пергаментом, как хищник над следами добычи.
— Мы уходим, — сказала она наконец, не поднимая глаз. — Колодец почти высох. Пора двигаться дальше.
Назир заметил, как она произнесла слово "пора" — не с решимостью командира, а с усталостью носильщика, сменяющего плечо под тяжелой ношей.
— Куда? — спросил он.
Она подняла взгляд. Пауза. Взгляд, который искал что-то в его лице.
— А это ты нам скажешь, водяной.
Ее рука легла на компас, лежавший на краю стола. Палец невольно дернулся, зацепив край карты. Пергамент треснул, тонкая линия разрыва побежала от края в глубину территории. Самира не заметила.
— Этот маленький инструмент… — она взвесила компас на ладони. — В нем больше правды, чем во всех наших картах и преданиях. Он показывает то, что действительно существует, а не то, что кто-то нанес на пергамент.
Она протянула компас, и Назир принял его. Не просто металл и кристалл — он чувствовал вес выбора между маршрутами. Между жизнями.
Назир заметил, как складка между бровей Самиры на миг углубилась, когда она отпустила компас. Как будто передала не только инструмент, но и часть своего бремени.
— Я думал о восточном направлении, — сказал он, держа компас так, как держат что-то хрупкое. Не прибор. Доверие.
Она отвернулась, сгребая карту движением, слишком резким для обычной осторожности.
— Многие так думали, — голос звучал глуше, чем обычно. — И многие ошибались.
Что-то в ее тоне заставило Назира не торопиться с ответом. Раньше она никогда не выдавала сомнений.
— Ты не веришь, что мы найдем воду?
Самира замерла, держа карту, скомканную в кулаке. На миг показалось, что она не ответит. Потом медленно опустилась на низкий табурет, будто кости внезапно стали тяжелее.
— Знаешь, почему мы грабим караваны? — спросила она, и ее голос звучал иначе. Тише. Ближе к той Самире, которая существовала до того, как стала вожаком.
Назир молчал. До сегодняшнего дня ответ казался ему очевидным. Теперь он уже ни в чем не был уверен.
— Потому что вода, которую мы находим, никогда не бывает достаточной, — ее пальцы машинально расправляли смятую карту, но только делали хуже. — Все постоянные, надежные колодцы заняты сильными племенами или городами. Нам остаются иссыхающие источники. Те, что высыхают через несколько недель. Иногда — дней.
Он раньше не думал об этом так. Бандиты. Грабители. Разбойники. Простые ярлыки. Удобная ложь. Как будто они выбрали этот путь, а не были загнаны на него.
— Я не думал…
— Конечно, не думал, — перебила она, но без злости. — В городе вода просто… есть. Даже здесь, тебе её просто… Дали. Дали, когда она была тебе нужна. А у нас каждая капля на счету. Каждый бурдюк — разница между жизнью и смертью.
Она замолчала, и в тишине слышалось только дыхание — ее, его, и ветра снаружи. Три разных ритма, не совпадающих друг с другом.
— Ты думаешь, быть вожаком — это сила? — вдруг спросила она, глядя куда-то мимо него. — Это значит первой услышать, как трескается кожа на губах ребенка. И знать, что ты ничего не можешь сделать.
Назира пронзило болезненное осознание. Он видел жестокость пустыни. Но никогда — отчаяние тех, кто должен принимать решения, когда выбор только между плохим и худшим.
— Аш-Шариф говорит, что наше будущее — в силе, — продолжила она, и теперь ее взгляд опустился на собственные руки, словно она видела их впервые. — Что когда-нибудь мы станем достаточно сильными, чтобы захватить большой постоянный источник у другого племени. Тогда он наконец женится и заведет детей.
Пальцы сжались в кулак, потом медленно разжались. Как лапы хищника, выпускающего и втягивающего когти.
— Но это лишь заменит одну войну другой. Вода, добытая кровью, всегда горчит.
Она не смотрела на Назира, произнося это. Не нужно было. Он понимал ее мысли без объяснений. Новый источник, новые враги, новые битвы. Бесконечный цикл насилия и страха.
— Я мечтаю найти наш собственный источник, — слова прозвучали так тихо, что он едва расслышал. — Место, которое не нужно будет отбирать силой. Или покидать через месяц.
Она не договорила.
Назир почувствовал непривычную тяжесть в груди. Не физическую. Чужую боль, резонирующую с его собственной. Не страх потерять то, что имеешь, а страх никогда не найти того, что ищешь.
— Знаешь, что самое трудное в постоянном движении? — она подняла глаза, и в полумраке шатра они казались двумя тёмными колодцами. — Не жажда. Не голод. Не опасности пустыни.
Кулак снова сжался, раздавив маленького скорпиона из проволоки, который она машинально сплетала из обрывка тонкой цепочки.
— Самое трудное — никогда не знать, будет ли завтра.