Люди слушали молча. Иногда кто-то кивал, но большинство стояло неподвижно. Они пришли не за проповедью. Они пришли за конкретными ответами, за решениями, за водой.
— Кристалл, священный дар богов, всё ещё с нами! — в голосе Сулеймана зазвучали торжественные ноты. — Его сила ослабла, но не иссякла! И с вашей помощью, с вашей верой мы можем вернуть ему былую славу! Через три дня, в праздник Летнего Солнцестояния, мы проведём великий ритуал обновления! Каждый житель города должен принять в нём участие — с чистым сердцем и твёрдой верой!
Верховный жрец продолжал говорить о ритуале, о его значении, о том, какие подношения нужно принести. Фарук слушал вполуха. Он знал, что этот ритуал не отличается от предыдущих, которые не принесли результата. Знал, что Сулейман держится за традиции, как утопающий за соломинку. Знал, что главный жрец уже не верит в собственные слова, но продолжает повторять их, потому что альтернативы нет.
В какой-то момент Фарук перевёл взгляд с Верховного жреца на площадь, на лица людей. И заметил движение в толпе — люди словно расступались перед кем-то, кто шёл к центру площади. Этот человек не проталкивался, не кричал, но пространство перед ним открывалось, как потревоженная вода.
Высокий молодой мужчина в простой одежде городского ремесленника. Чистое лицо с короткой чёрной бородой. Проницательные тёмные глаза. Фарук никогда раньше его не видел, но каким-то шестым чувством понял — это и есть тот самый Мансур, о котором говорил Тарек.
Инженер остановился примерно в двадцати шагах от ступеней храма, выйдя из толпы, но не настолько, чтобы оказаться в изоляции. Он не делал резких движений, не кричал. Просто ждал, глядя вверх, на балкон, с выражением внимательного слушателя. Но в его стойке, в его взгляде читался вызов.
Сулейман, увлечённый собственной речью, не заметил его. Но Фарук видел, как напряглись стражники по краям площади, как некоторые люди начали оборачиваться и перешёптываться, узнавая молодого инженера.
Напряжение на площади выросло, словно перед грозой — та особая тишина, когда воздух становится плотным от ожидания.
— В эти трудные времена мы должны сплотиться вокруг традиций, проверенных веками! — голос Сулеймана взлетел выше, словно он почувствовал изменение в настроении толпы и пытался перекрыть невысказанные сомнения громкостью собственных убеждений. — Мы должны вспомнить учение предков, которые пережили не одну засуху благодаря вере и единству!
— Жрец Сулейман! — голос Мансура прозвучал неожиданно спокойно и звучно. Не крик, не вопль, а чёткая, размеренная речь человека, уверенного в своём праве говорить. — Позвольте вопрос.
По толпе прошла волна — кто-то ахнул, кто-то обернулся на голос. Сулейман замер, будто налетел на невидимую преграду. Его глаза расширились, когда он увидел Мансура.
— Сын мой, — наконец произнёс он, совладав с собой. — Сейчас не время для вопросов. После церемонии любой может обратиться к младшим жрецам…
— Мой вопрос касается всех собравшихся, — спокойно, но твёрдо перебил его Мансур. — И чем раньше мы обсудим его, тем лучше для города.
Кто-то в толпе одобрительно крикнул. Фарук заметил, как напряглись плечи Верховного жреца, как побелели его пальцы, стиснувшие посох. Он знал, что Сулейман не выносит, когда его прерывают. Знал, что старик привык к безоговорочному почтению.
— Говори, — после долгой паузы произнёс Сулейман, и в его голосе отчётливо слышалось раздражение. — Но будь краток.
Мансур сделал шаг вперёд. Теперь он стоял так, чтобы видеть и жрецов на балконе, и большую часть собравшихся.
— Верховный жрец, вы говорите о новом ритуале, который должен возродить кристалл. Но за последние три года было проведено семь подобных ритуалов. Они требуют ресурсов — масел, благовоний, пищи для подношений. Ресурсов, которых в городе всё меньше. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — И ни один из этих ритуалов не принёс результата. Кристалл продолжает угасать с каждым днём. Это факт, который может подтвердить любой, кто видел его свет десять лет назад и сравнил бы с нынешним.
Тишина на площади стала абсолютной. Люди затаили дыхание. Фарук почувствовал, как капля пота скатилась по его виску. Мансур говорил вслух то, о чём шептались в домах, на рынках, в тавернах. То, о чём думал и сам Фарук бессонными ночами.
— Храм обещает чудо, которое не приходит, — продолжил Мансур, и его голос стал жёстче. — Тем временем люди страдают. Дети болеют от жажды. Старики умирают. А что делает храм? Требует ещё больше веры, ещё больше подношений, ещё больше жертв.
Фарук видел, как лица в толпе менялись. Страх и сомнение в глазах многих сменялись гневом. Не иррациональным, не безумным — холодным, осознанным гневом людей, которые слишком долго терпели.
— Кто скажет мне, — Мансур указал на мужчину с изнурённым лицом, стоявшего в первых рядах толпы, — почему у этого человека, который отдаёт последнее для храмовых ритуалов, почти нет воды в доме, в то время как фонтаны в жреческих покоях не пересыхают? Кто объяснит, почему дети купаются в пыли, пока жрецы совершают омовения перед каждой молитвой?