Сулейман побагровел. Его рука, сжимающая посох, дрожала от напряжения.
— Ты лжёшь! — воскликнул он. — Ты сеешь раздор своей клеветой! Храм страдает вместе с городом! Мы сокращаем расходы, мы молимся, мы…
— Тогда откройте храмовые резервуары! — Мансур уже не говорил, а кричал, и его голос разносился над площадью, проникая в каждый уголок. — Покажите народу, что там нет запасов воды, собранных веками! Позвольте каждому увидеть, как живут те, кто призывает к вере и жертвам!
Толпа загудела. Кто-то выкрикивал проклятия, кто-то — слова поддержки. Баланс сил на площади смещался. Люди начали расступаться, образуя два лагеря — тех, кто поддерживал храм, и тех, кто склонялся к словам Мансура.
— Стража! — крикнул Сулейман, его голос сорвался на хрип. — Уведите этого еретика! Он подрывает основы нашего города!
Стражники с двух сторон начали двигаться к Мансуру. Но люди вокруг него сомкнулись плотнее, создавая живую стену. Не организованно, не по команде — спонтанно, как вода, находящая свой путь.
— Я говорю правду! — крикнул Мансур, и теперь в его голосе звенела ярость. — Правду, которую каждый из вас знает в глубине души! Богов нет! Есть только мы — люди. И есть те, кто веками пользовался нашей верой, чтобы удерживать власть!
Фарук вздрогнул. Такие слова были за гранью — не просто сомнение в авторитете храма, но отрицание самих основ их мира. И всё же… люди слушали. Они не отворачивались в ужасе, не затыкали уши. Они
— Кристалл умирает не потому, что боги отвернулись от нас! — продолжал Мансур. — Он умирает, потому что это просто камень! Чудесный, редкий, но
Верховный жрец что-то кричал, но его слова тонули в растущем гуле толпы. Стражники попытались продвинуться к Мансуру, но натолкнулись на сопротивление — пока ещё пассивное, но решительное.
— Посмотрите на него! — Мансур указал на Сулеймана. — Посмотрите на их облачения, на их сытые лица! Они годами ели нашу пищу и пили нашу воду, обещая милость богов! Где эта милость? Где дождь, который они обещали? Где возрождение кристалла?
Где-то в толпе возникла потасовка — люди в длинных накидках, последователи храма, схватились с группой молодых мужчин. Фарук увидел, как поднялась и опустилась палка, услышал крик боли.
— Жрецы контролировали нас веками! — голос Мансура не терял силы. — Лишали нас права думать самостоятельно! Учили, что боги даруют воду только через их руки! Но это ложь! Вода принадлежит всем! Знания принадлежат всем! Мы не нуждаемся в посредниках между нами и миром!
Сулейман на балконе делал отчаянные жесты, призывая стражу действовать решительнее. Но стражники колебались — их было слишком мало по сравнению с толпой, и расклад сил становился всё более неблагоприятным.
Фарук смотрел на происходящее с нарастающим ужасом. То, что начиналось как обычная церемония, на его глазах превращалось в нечто более опасное. В воздухе витало напряжение, готовое в любой момент перерасти в открытое насилие.
Он шагнул к Сулейману, понимая, что должен что-то сделать, как-то остановить неизбежное.
— Верховный, — произнёс он тихо, но настойчиво. — Нужно прекратить церемонию. Отпустить людей. Поговорить с этим инженером в узком кругу, выслушать его доводы…
— Молчи! — оборвал его Сулейман, не глядя. Его глаза, полные гнева, были устремлены на фигуру молодого инженера внизу. — Я не буду вести переговоры с еретиком! Не буду потакать мятежу! Сейчас стража сделает своё дело, и порядок восстановится!
Но стража не делала своего дела. Стражники пытались пробиться к Мансуру, но толпа становилась всё плотнее, всё неприступнее. Отдельные стычки уже переросли в потасовки. Крики становились громче. Фарук видел, как некоторые люди пытаются увести детей с площади, как старики жмутся к стенам.
— Мы больше не рабы храма! — крикнул Мансур, и его голос перекрыл даже шум толпы. — Мы свободные люди! Каждый достоин воды и жизни!
Он поднял руки, словно обнимая всю площадь, и его голос зазвенел с нечеловеческой силой:
— КАЖДЫЙ ИЗ НАС — САМ СЕБЕ БОГ!
Что-то сломалось в тот момент. Словно невидимая нить, сдерживавшая людей веками, внезапно лопнула, и звон от неё разнёсся по всей вселенной.
Первый камень вылетел из глубины толпы. За ним второй, третий — целый град. Фарук смотрел, как они разбивали витражи храма, осыпая веками намоленные стены белыми шрамами. Где-то в стороне храмовых ворот взметнулось пламя — кто-то швырнул факел в деревянные двери.
Время растянулось. Крики, проклятия, треск дерева и звон разбитого стекла сливались в странную, жуткую симфонию разрушения. Фарук не мог поверить своим глазам. Этот храм был здесь, когда он сделал свои первые шаги. Этот храм должен был стоять и после его смерти. Это было немыслимо — видеть, как он горит.