Саид неторопливо помешивал что-то в котелке. Его руки — руки бывшего торговца — двигались с ленивой уверенностью человека, привыкшего оценивать товар одним взглядом. Несмотря на одинаковую для всех членов сообщества одежду, его выдавали браслеты из тёмного металла на запястьях и привычка щуриться, приценивающаяся даже к звёздам.
Ханна, ещё молодая, но с залёгшими тенями под глазами, штопала маленькую рубашку. Её пальцы двигались механически, глаза иногда закрывались на мгновение дольше, чем нужно для моргания.
Тахир сидел чуть в стороне. Бывший шахтёр или техник, судя по мозолистым рукам, он почти не участвовал в разговоре, только иногда бросал короткие фразы, будто гвозди в доску.
Звёзды смотрели на них сверху — бесчисленные, равнодушные, вечные.
Саид понюхал содержимое котелка и вздохнул.
— Знаете, мне не хватает запаха настоящего хлеба, — сказал он, размешивая варево. — Не лепёшек на камне, а из печки. И звона колокольца на храмовой площади… Даже если это был обман, он был красивый.
Рима поправила свой платок цвета пустыни и усмехнулась.
— Обман обману рознь, — её голос был твёрдым, как у человека, привыкшего говорить перед аудиторией. — Один — как нарисованное окно, через которое светит солнце. Другой — как нарисованная дверь, которую не открыть.
Она вздохнула, глядя на огонь.
— Я говорила детям: "Аль-Мазин не дарит воду — он учит нас искать её". За это меня уволили из школы.
Она помолчала, и тень улыбки тронула её сухие губы.
— Теперь у меня, кажется, больше учеников, чем когда-либо.
Ханна подняла глаза от штопки, на мгновение её лицо стало бесконечно усталым.
— Мы не ради истины за ним пошли, — сказала она тихо. — Просто… город рухнул. Всё. Не было больше "там". Только "сюда". Кто-то должен был вести. А он… он смотрел вперёд. Даже когда говорил с тобой — глаза были где-то дальше.
Саид усмехнулся, доставая из-за пазухи маленькую фляжку. Добавил каплю в котелок, огляделся.
— Да, у него этот взгляд: "Ты — промежуточное состояние материи", — он изобразил отстранённое выражение лица Мансура, и даже Тахир фыркнул от смеха. — Я чувствую себя подопытным куском глины, когда он на меня смотрит.
Саид потёр ногу и поморщился.
— А потом говорит: "Свобода". А у меня сапог трёт пятый день, и свобода уходит с кровью через пятку.
— Не хочешь попросить новые сапоги? — спросила Рима.
— У Лейлы? — Саид закатил глаза. — Она, конечно, прекрасная женщина, но каждый раз, когда я подхожу к ней с просьбой, она смотрит в эту свою книжечку, где всё "распределено рационально".
Он изобразил строгий взгляд и скрипучий голос:
— "Саид, ваши сапоги рассчитаны на восемнадцать месяцев износа при среднеинтенсивном использовании в условиях пустыни". Будто я не ходил в них по камням и песку, а носил для красоты на городской площади.
Тахир, до сих пор молчавший, неожиданно подал голос:
— Он не плохой. Просто… не всегда помнит, что мы не формулы. Мы — каша. С болью, любовью, сны нам снятся. Боги? Может, нет их. Но когда жену хоронил — молился. Не знал кому. Просто шептал вверх.
Его негромкие слова словно уплотнили тишину. Пламя костра потрескивало, языки огня танцевали, оставляя оранжевые следы на сетчатке. Звёзды смотрели сверху, как безмолвные свидетели.
— Может, боги — это не те, кто смотрят с неба, — мягко произнесла Рима после долгого молчания. — А те, о ком мы вспоминаем, когда никто не смотрит.
Ханна улыбнулась, не поднимая глаз от работы.
— Мой сын спросил, будут ли в новом месте храмы. Я сказала — нет. А он сказал: "Тогда я сам построю. Для дождика".
Её улыбка была кривой, с оттенком боли.
— Говорит, дождику нужно где-то спать.
Саид начал разливать похлёбку по металлическим кружкам. Она пахла специями и теплом — не городской кухней, но чем-то уютным, домашним даже здесь, на краю пустыни.
— Тогда за дождики, — сказал он, поднимая свою кружку. — И за тех, кто в них верит. И пусть наши боги, даже если мы их придумали… хотя бы были добрыми.
Все выпили, каждый глядя в свою точку бесконечности. Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня и далёким звуком ветра, блуждающего между палаток геометрически совершенного лагеря.
— Мне кажется, они просто ушли, потому что мы стали скучными, — вдруг прошептал Тахир так тихо, что его едва можно было расслышать.
Саид моргнул, глядя на него:
— Кто? Боги?
Тахир кивнул:
— Помнишь старые истории? О том, как боги спускались к людям, говорили с ними? Как появлялись у костров странников и в домах бедняков? Как испытывали людей, задавали загадки, вмешивались в судьбы?
Он провёл рукой по сухому, потрескавшемуся лицу.
— А теперь что? Вода из труб, еда из повозок, дома строятся по чертежам. Мы сделали мир простым, как схема трубопровода. Расчертили его, как эти ровные ряды палаток. Зачем богам приходить к тем, кто перестал удивляться?
Ханна тихо рассмеялась:
— Мой сын был бы с тобой согласен. Вчера он закопал свою любимую игрушку в песок. Сказал, что делает жертву дождику. Я спросила зачем, он сказал: "Потому что дождику скучно. Все только просят и просят".
Рима подняла глаза к звёздам, сверкающим холодным светом.