— Знаете, что самое странное? — сказала она медленно. — Иногда я слышу, как Мансур молится.
Все повернулись к ней.
— Молится? — переспросил Саид с недоверием. — Наш великий рационалист? Ниспровергатель всех суеверий?
Рима кивнула:
— Посреди ночи, когда думает, что все спят. Не к богам, нет… К числам. К законам природы. К звёздам. Но это молитва — я слишком долго учила детей распознавать её интонации, чтобы ошибиться.
Ханна нахмурилась:
— Что значит "молиться числам"?
— Он говорит с ними, как с живыми существами, — пояснила Рима. — "Покажите мне узор", "откройте порядок", "дайте увидеть решение". Иногда он звучит таким… отчаянным. Будто человек, зовущий любимую, которая ушла и не оборачивается.
Саид хмыкнул, но не стал комментировать. Вместо этого он потянулся за палкой и помешал угли в костре.
— Я скучаю по рынку, — сказал он неожиданно. — По суете, по запахам, по ругани торговцев и смеху детей. По хаосу. Здесь всё слишком… правильное.
— Слишком похоже на чертёж, — кивнул Тахир. — Линия к линии, угол к углу.
— Но безопасное, — тихо заметила Ханна. — После того как Кафр-Зулам… После того, что мы видели…
Она не закончила, но все знали, о чём она. О хаосе последних дней в городе, когда воды почти не осталось, когда храм был разрушен, а улицы наполнились голодными, отчаянными людьми. О насилии, о смертях, о том, как рушился привычный мир.
— Безопасное — да, — согласился Саид. — Но знаете, что я понял? В этой "свободе" от богов есть странная ирония. Мы поменяли одних господ на других. Раньше мы зависели от воли жрецов, от их толкований, от их ритуалов… А теперь?
Он обвёл рукой лагерь, геометрически выстроенный, подчинённый чертежам и расчётам.
— Теперь мы зависим от расчётов Мансура, от его толкований, от его "рациональных" решений. Мы всё так же пьём воду, которую нам выделяют сверху, по графику. Только теперь не с молитвой, а с формулой.
Рима кивнула:
— Иногда я думаю: что, если все наши споры о богах — это просто споры о словах? Мансур называет силу, движущую миром, "законами природы". Жрецы называли её "волей Аль-Мазина". Но ведь ни те, ни другие не видели её своими глазами. Просто… разные слова для одного и того же?
— Разница в том, что законы не меняются, — возразил Тахир. — А боги могут передумать. Могут смилостивиться. Могут наказать.
— Ты уверен? — Рима посмотрела на него. — Посмотри на пустыню. Она тоже меняется. Источники иссякают. Оазисы высыхают. Дожди приходят и уходят. Кто сказал, что законы природы так уж неизменны?
Саид тихо рассмеялся:
— Знаете, я однажды продал набор медных пластин двум людям одновременно. Один видел в узорах лицо Аль-Харида, и купил их для храма. Другой видел в тех же узорах карту звёздного неба, и купил их для обсерватории.
Он подмигнул:
— В конце дня у меня были деньги, а у них обоих — одни и те же пластины. И каждый был счастлив. Может, истина не в том, что нарисовано, а в том, как мы на это смотрим?
Ханна закончила штопать и аккуратно сложила рубашку.
— Когда сынишка болел в прошлом месяце, — сказала она тихо, — я не молилась. Я давала ему лекарство, которое сделал аптекарь по рецептам Мансура. Правильно отмеряла дозы, по времени, как было велено.
Её пальцы ласково гладили зашитую ткань.
— А ночью, когда никто не видел, я всё равно шептала старую материнскую молитву. Ту, что шептала моя мать, и её мать до неё. Не потому, что не верила лекарству. А потому что… — она замялась, подыскивая слова, — потому что лекарство лечило его тело. А молитва лечила моё сердце.
Рима положила руку на плечо молодой женщины:
— И что важнее?
Ханна подняла глаза, в которых отражалось пламя:
— Оба. Если выбирать между лекарством и молитвой — ребёнок получит лекарство. Но если можно дать и то, и другое… зачем выбирать?
Тахир кивнул, глядя в огонь:
— Может, в этом и дело. Мансур говорит: "Или-или". Или разум, или вера. Или наука, или легенды. А может быть… "и-и"?
Саид потёр подбородок:
— Не думаю, что он согласится. Для него нет полутонов. Только чёрное и белое. Истина и ложь.
— Все великие рано или поздно сталкиваются с парадоксом, — заметила Рима философски. — Когда истина, в которой они были так уверены, оказывается лишь частью более сложной картины.
Они замолчали, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то вдалеке верблюд издал протяжный, почти человеческий стон. Ветер шелестел песком у самой земли, создавая странную музыку, словно кто-то перебирал тысячи крошечных струн.
— Сколько воды осталось в цистернах? — вдруг спросил Тахир, меняя тему.
Саид бросил взгляд в сторону массивных контейнеров, стоящих в центре лагеря.
— Дней на пять, не больше. Потом будем искать новый источник.
— И снова всё выкачаем, — вздохнула Ханна. — И пойдём дальше.
— А что, если однажды источник не найдётся? — голос Римы прозвучал неожиданно резко. — Что, если Мансур ошибётся в расчётах? Если его карты окажутся неточными?
Никто не ответил. Все знали, что в пустыне такая ошибка означает смерть. Медленную, мучительную смерть от жажды под безжалостным солнцем.