– Именно. – Гнатюк цокнул языком. – Олег уже на весь интернет прокричал, что нашёл именного бойца, а если вдруг выяснится, что никакой Крючков никогда в 189-й эсдэ не служил – посыплется вся картинка. И вот тогда уже можно подключать прокуратуру и Следственный комитет. Как вам такая перспектива? Кантария всё это просчитал, поэтому и пришёл сначала ко мне, а потом к вам, чтобы понять нас, попробовать на зуб, прикинуть, из какого мы теста и как далеко пойдём.
– И как же далеко мы пойдём?
– Знаете, – враз посерьёзнел Гнатюк, – не знаю, как вы, а я собираюсь дождаться от «Нордсити» солидного делового предложения.
Ужин принесли на позиции к десяти вечера. Запахло хлебом и горячей похлёбкой. Этот запах сводил сапёров с ума. Лёжа в снегу, они оглядывались на оставшийся за спиной хутор и даже на ропот не оставалось сил. Люди, ослабев от голода, замерзали самым натуральным образом.
– Миша, – окликнул Каргузалов лейтенанта Старовойтова, – отправь бойца в Туйполово, пусть напомнит, что мы здесь с утра не жрамши.
Солдат вернулся через десять минут и зло доложил, что довольствие для сапёров не предусмотрено. Кормить их никто не будет.
Прозвучало это как приговор. Комбат понял, что до утра батальон не дотянет, так и останется в этих снегах безликими холмиками.
– Зимин, паскуда… – сплюнул Старовойтов. – За убитых паёк получил, жрёт в три горла, а нас подыхать бросил, гнида постельная!
– Сходи, разберись, – приказал комбат.
Вернулся Старовойтов разгорячённый, взбудораженный.
– Сидит, жрёт хлеб, спиртом запивает, а в глаза не глядит. Не могу знать, говорит, звоните в полк. Скотина!
– Позвонил?
– Так точно. Командира полка нет на месте, комиссара тоже, начштаба ничего не знает. Пока я с Зиминым бодался, прибыл связной от Денежкина. У них та же ситуация, довольствия не прислали, сухпайки закончились. Но там комбат нормальный, разделили всё по справедливости.
– Живой?
– Живой, от роты пятнадцать человек в строю. Сколько убитых, сколько раненых, сами посчитать не могут. Что делать будем, Владимир Леонидович?
– Отходим в Туйполово, там разберёмся.
2-й батальон был также изрядно потрёпан за истекшие сутки. Зимин сидел в немецкой землянке и, ссутулившись, сбросив полушубок, писал донесение в штаб полка. В полную силу грела походная печь. От жары и ужина комбата разморило, он клевал носом, приказывая себе не спать.
– Я требую накормить моих людей, – без приветствия начал Каргузалов, войдя в землянку. – Мы уже сутки без еды воюем.
Зимин на секунду смешался, а потом зло зашипел, повышая голос:
– Вы почему позиции оставили? Кто отдал приказ?
– Хорошо вы тут устроились, – Каргузалов оглядел помещение, – тепло, уютно. Как у Христа за пазухой.
– Я повторяю вопрос. Кто вам дал приказ…
С тигриной грацией, неожиданной и внезапной, Каргузалов рванулся к Зимину, схватил комбата за грудки и приподнял вверх.
– Ежели ты, скотина…
– Отставить! – раздался в дверях звонкий раздражённый голос. – Что у вас здесь за бардак?
У входа в землянку стоял комиссар Мухин.
Гнев схлынул. Успокоившись, офицеры разошлись по разным углам, не глядя друг на друга. Мухин сел на топчан посередине землянки и, широко расставив ноги, глядя на Зимина, ждал объяснений.
– Я докладывал в штаб, что еды на всех не хватает. Повара толком ничего сказать не могут, ссылаются на комполка. Я не знаю, почему вас не поставили на довольствие, – произнёс Зимин.
– Полбатальона выкосило за один день. – Каргузалов не глядел на комбата-два, обращаясь непосредственно к комиссару. – Лучшие сапёры. Люди валятся с ног от голода.
– Из дивизии пришёл приказ: продолжать атаковать в течение ночи, захватить Кокколево.
Повисла тишина, нарушаемая треском поленьев в печурке.
– Я не смогу поднять людей, – твёрдо произнёс Каргузалов. – Проще сразу всех расстрелять на месте.
– Надо будет – расстреляем, – так же твёрдо ответил Мухин. – Показывайте позиции.
Хутор Туйполово назывался так только на картах, на деле же никакого хутора не было. Все деревянные постройки были давно разбиты советской артиллерией и разобраны немцами на бревна. Сама площадка вдоль и поперёк была изрыта ходами сообщения с оборудованными пулемётными гнёздами и двумя дзотами.
В ходах сообщения, поплотнее прижавшись друг к другу, сидели бойцы и дрожали от холода. Никто не вставал при появлении комиссара – не было сил пошевелиться. Разжигать костры Зимин запретил, чтобы не попасть под миномётный обстрел. Стонали раненые, те, которые сами передвигаться не могли, а в тыл их не успели отправить. Пахло кровью, порохом и мёрзлой землей. Контуженый боец сидел на земле и, обхватив голову руками, раскачивался из стороны в сторону, тихонько подвывая. Тут и там валялись неубранные трупы немцев. Израненные, грязные, отупевшие от холода и смертельной усталости, солдаты сидели вповалку и не было на свете силы, способной поднять их на ноги. Люди нуждались в отдыхе, это было ясно без слов.
– Старовойтов, – окликнул комбат командира роты, – поднимай людей. Возвращаемся в обсерваторию.
– Отставить, Каргузалов!
