Вот почему врагам своим любопытный приносит больше пользы, чем самому себе: в них он изобличает и обнаруживает изъяны, им он показывает, чего следует остеречься и что исправить, а множество бед у себя дома, хлопоча о чужом, не заметит. А ведь Одиссей не прежде1081 решился беседовать со своей матерью, как узнал от прорицателя то, за чем спустился в Аид, а узнав, и к матери обратился, и других жен вопросил, кто, мол, Тиро,1082 и кто — прекрасная Хлорида,1083 и почему умерла Эпикаста,1084
Мы же, нимало не заботясь о своих делах и ничего о них не ведая, занимаемся чужим родословием, тем, что соседов дед был сириец, а бабка фракиянка, или тем, что такой-то задолжал три таланта, а лихвы все не платит. Разузнаем и о других вещах: откуда возвращалась жена имярека и о чем это двое переговаривались в уголку.
А вот Сократ ходил повсюду, допытываясь, какими речами умел Пифагор убедить слушателей, и Аристипп, повстречавшись на Олимпийских играх с Исомахом,1086 спросил его, чему учит Сократ, что так привлекает к себе юношей, а получив лишь малые крупицы и бледные образы Сократовых речей, столь сильно был ими захвачен, что телом ослаб и стал необычайно бледен и худ; так продолжалось до тех пор, пока, мучимый жаждою <знания> и огнем, сжигающим его изнутри, он не прибыл в Афины, и не зачерпнул из источника, и не узнал и мужа этого, и речи его, и учение, целью которого было пороки свои понять и от них избавиться.
3. Но иные люди на свою собственную жизнь, как на самое отвратительное зрелище, смотреть не в силах, и не в силах они, подобно лучу света, обратить на самих себя свой разум; вместо этого душа их, полная всевозможных пороков, трепеща и ужасаясь заключенного в ней, устремляется наружу и кружит возле чужих дел, питая и взращивая в себе злобу. Так часто и домашняя курица, хотя пища рядом, забивается в угол и скребет землю:
Точь-в-точь таковы и любопытные: безразличны к речам на людях и к тому, вопросы о чем не возбраняются, а ответы не в тягость, извлекая во всяком семействе потаенные и скрытые изъяны.
Не правда ли, метко ответил некий египтянин на вопрос, зачем он обернул свою ношу со всех сторон: «Чтобы не знали, зачем!» Ну, а ты для чего любопытствуешь о том, что скрыто? Не прячут, когда нет ничего дурного. Да и не принято ведь входить в чужой дом, не постучавшись. И потому в наше время есть привратники, а раньше стук колотушкой в дверь давал знать о пришельце, чтобы хозяйку дома или дочь-девицу чужой не застал врасплох, чтобы не увидел избиваемого раба или раскричавшихся служанок. А за таким-то и тянется любопытный, но, пригласи его кто-то в дом добропорядочный и с устоями, вид такого семейства не доставит ему удовольствия: то, чего ради замок, засов и забор, — вот это он раскрывает и выносит на обозрение чужим людям. Вот и Аристон1088 говорит, что «больше всего досаждают нам те ветры, какие задирают одежду», а любопытный не то что гиматий и хитоны соседей, но самые стены их срывает, ворота распахивает и «мимо девушки с кожею нежной»1089 пробирается и проскальзывает, словно ветра дуновение, выискивая и вымысливая вакханалии, пляски, ночной разгул.
4. И, как у Клеона1090 из комедии,
так и помыслы любопытного разом всюду: в домах богачей и в лачугах бедняков, в царских палатах и в спальнях новобрачных. О всяком деле он дознается, даже о делах иноземцев и властителей, а это для него небезопасно. Ведь как человек, отведавший из любопытства аконит, еще и не распробовав его вкуса, принял уже смертельный яд, так искатели изъянов у знатных людей губят себя, ничего не успев выведать. Таковы и те, кто, не довольствуясь солнечным сиянием, щедро изливающимся на все и вся, слепнут, дерзко отваживаясь смотреть на самый круг светила и принуждая свой взор проникать его. Вот почему умно ответил сочинитель комедий Филиппид, когда однажды на вопрос царя Лисимаха: «Чем из моего достояния поделиться с тобою?» — молвил: «О царь, только не твоими тайнами!» В самом деле, все самое приятное и самое прекрасное, что есть у царей, будь то пиры, богатства, празднества или милости, — все это у всех на виду. Но когда в чем-то заключена тайна, остерегайся приблизиться и бойся прикоснуться. Не прячут благоденствующие государи своей радости, веселящиеся — своего смеха, благосклонные — своей милости. Но страшно потаенное — мрачное, хмурое, неприветливое; здесь копится затаенный гнев, здесь вынашивают угрюмую месть, здесь ревнуют жену, подозревают сына, не доверяют другу. Беги прочь от этой черной, сгущающейся тучи: не минуют тебя ни громы, ни молнии, едва лишь ныне скрываемое прорвется наружу.
