23. Впрочем, это — не самое большое зло, порой даже следует направлять болтливость на подобные вещи: она менее тягостна, если слишком много говорят о вещах ученых, так что надо приучать таких людей писать или рассуждать в одиночку о подобных предметах. Стоик Антипатр1074 не мог, как говорят, или не желал встречаться с Карнеадом, с большим ожесточением нападавшим на Стою, но написал целые книги, полные возражений ему, чем заслужил кличку «Крикописец». А болтуна, быть может, такие воинские упражнения в одиночку и крик на письме постепенно сделают, уведя от толпы, менее несносным и для близких. Так ведь собаки, когда перенесут свою ярость на дерево или камень, для людей становятся менее опасными. Весьма полезно болтунам постоянно бывать в обществе людей известных и старших: стесняясь их, обретут они привычку молчать. Этой привычке всегда должны сопутствовать и следовать еще и такие соображения и рассуждения, когда мы собираемся говорить и слова уже на языке: «Какова та речь, что чуть не силой из меня рвется?», «Куда влечет меня язык?», «Что хорошего будет, если я скажу, и что плохого, если промолчу?» Если слово тебя донимает, не следует бросать его, словно тяжкий груз: ведь произнесенное оно останется таким же. Но люди говорят или побуждаемые собственной нуждою, или помогая слушающим, или чтобы доставить друг другу удовольствие, словом, будто солью, приправляя свой досуг или дело, которым заняты. Если же нет ни пользы говорящему, ни нужды у слушающего, ни удовольствия и прелести в сказанном, зачем тогда говорить? Ведь слова не менее бессмысленными и ненужными бывают, чем поступки. А сверх всего этого, пусть всегда помнят болтуны Симонидово изречение: «Сказавши, часто в том раскаешься, а промолчавши — никогда». И еще пусть помнят, что во всяком деле великую силу имеет упражнение; даже икоту и кашель, приложив усилие, побеждают люди, хотя с трудом и мукою. А от молчания не только жажда не появится, как выразился Гиппократ, но и больно и тяжко не станет.
1. Душное, темное, холодное или нездоровое жилье лучше всего, конечно, покинуть. Но уж если привязывает к месту привычка, тогда, переделав окна и сменив лестницу, отворив одни двери, заперев другие, можно устроить так, чтобы в доме стало больше света, свежего воздуха и тепла.
Даже иным городам подобные перемены принесли много пользы; так, и о моем отечестве рассказывают, что Херон1075 обратил к востоку город, открытый прежде западному ветру и лишенный по вечерам солнца, чей свет заслонял Парнас.1076 А ученый Эмпедокл, перегородив ущелье, из которого на равнину дул удушливый и тлетворный ветер с юга, избавил, как известно, страну от моровой язвы.
И вот так же страсти, тлетворные и губительные, и бури и мрак приносящие душе, лучше всего гнать прочь и разрушать до основания, даруя самим себе спокойную ясность, свет и свежий дух. Если же это не удается, то хотя бы перемены и перестройки добиться, переставляя что-нибудь и поворачивая.
И вот, скажем, любопытство — это как бы страстное желанье знать чужие изъяны, и с недугом этим всегда, видимо, связана зависть и злоба.
Оставь же все внешнее и внутрь обрати свое любопытство; если любо тебе разузнавать об изъянах и пороках, то довольно дела найдешь у себя дома, ибо «сколько вод в Ализоне1078 и листьев на ветках у дуба», столько отыщешь в жизни своей прегрешений, в душе — страстей и упрощений в достодолжном.
Как говорит Ксенофонт,1079 у добрых хозяев для всего свое место: там — сосуды для жертв, здесь — для трапезы, и что нужно земледельцу, отдельно от снаряженья воина. Так и в тебе разнятся пороки, питаемые завистью или ревностью, трусостью или мелочностью. К ним приступи, их исследуй; замкни проходы к соседям и прегради подступы любопытству, но открой другие — ведущие в твою собственную обитель, в покои твоей жены, в жилище твоих слуг. Там не пустые и вредные, но благие и полезные труды потребуют и пытливости и усердия у всякого, кто говорит себе:
2. И вот, как сказочная Ламия1080 дома спала слепою, пряча глаза в каком-то сосуде, а выходя наружу, вставляла их на место и делалась зрячей, так и любой из нас. От зловредности мы, словно око, влагаем в себя пристрастие к чужому и постороннему, а на собственные поступки и пороки постоянно натыкаемся, не замечая их, потому что не обращаем к ним ни света, ни взора.
