Хотя Эдвардс, Брэквелл и герцог Балморал не принадлежали к рабочему классу, они все же поняли, что происходит какое-то противостояние. Старик повел себя в своей обычной манере: открыл рот и заорал.
– Что все это значит? Эй, ты! Может, у тебя есть другое объяснение, отчего он умер?
«Эй, ты» было адресовано Старому.
– Объяснение? Нет, сэр, – покачал головой братец. – Но у меня есть кое-какие вопросы, которые стоило бы задать.
– Например? – нетерпеливо спросил герцог.
– Ну, например, почему на нем шпоры.
Все повернули головы и уставились на ноги Будро. На сапогах действительно были рабочие шпоры, ржавые звездочки которых воткнулись в земляной пол сортира.
– С чего бы это, собираясь застрелиться, парень озаботился надеть шпоры и уж только потом потихоньку выбрался из барака сюда и сделал свое дело? – развернул свою мысль Старый.
– Да ясное же дело, не в себе он был, раз пустил себе пулю в лоб, – ответил Ули. Злобная мина у него на лице сменилась выражением терпеливого недоумения, какое в былые времена появлялось у моей дорогой
– Но дело не только в шпорах, – невозмутимо продолжал Старый. – Посмотрите на кобуру Будро. У него там отличный «миротворец». Мог бы сунуть ствол себе в ухо и стрелять наверняка, вместо того чтобы рисковать с этим жалким пистолетиком. Уж если Будро был так подавлен, что покончил с собой, вряд ли он побоялся бы испачкать мозгами сортир. Почему же не стрелял сорок пятым калибром? Но и это еще не всё.
Ули закатил глаза, надеясь, что его парни начнут гоготать и улюлюкать. Но те внимали Густаву с неменьшим вниманием, чем осиногнездовцы. Даже Паук старался ни упустить ни слова, хотя, судя по его виду, не упустил бы и возможность вздернуть Старого на ближайшем дереве.
Что до джентльменов, каждый из них реагировал по-своему. Судя по выражению напускного веселья на лице Эдвардса, он склонялся к мнению, которое старательно навязывал всем Макферсон. А именно что у моего брата не все дома. Брэквелл, с другой стороны, взирал на Старого как на героя-победителя, а вовсе не бредящего сумасшедшего. Губы же герцога кривились, превращаясь во все более кислую мину, по мере того как Густав продолжал свою речь.
– На нем нет ни следа ожогов, – отметил мой брат. – Чтобы вышибить мозги, меткости не нужно. Достаточно приставить пистолет прямо к котелку. А в таком случае не только мозгами все стены перепачкаешь, но и пороховой ожог получишь. Однако и руки, и лоб у покойника белые, если не считать дырки от пули. Так что мне совершенно ясно, что Будро не сам застрелился. Кто-то ему помог.
– Ха! – сплюнул Ули.
Густав скрестил руки на груди и окинул Макферсона холодным, оценивающим и слегка разочарованным взглядом, который обычно приберегал для меня.
– И что тут потешного?
– Ты, ты потешный. – Ули смотрел на брата не менее холодно. – Давно слыхал, что ты странная птица, Амлингмайер, а теперь и сам вижу. Как корова в лужу пернула. К чему ты ведешь, в конце-то концов? Кто-то зашел в сортир вместе с Будро, выстрелил ему в лоб, нырнул в дерьмо и прорыл ход наружу? Иначе не вышло бы, ведь, если ты не забыл, дверь была заперта изнутри.
Старый вздохнул и покачал головой. Дверь сортира так и стояла нараспашку, и, ко всеобщему удивлению, Густав встал за нее.
– Отто, – велел он мне, – постучи-ка по этой двери.
Все это время я молчал и старался казаться поменьше ростом, хотя ни то, ни другое мне не свойственно. Но теперь деваться было некуда: братец опять вынуждал меня подыграть ему в шерлокианстве, прямо сейчас, на виду у всех. У меня оставался последний шанс сказать ему, чтобы заткнулся и бросил свою детективную чепуху. Тогда нам, возможно, не удалось бы соскочить со сковороды, но мы хотя бы не угодили бы прямо на угли.
Итак, передо мной стоял выбор, и этот выбор раскалывал мне мозги, как топор раскалывает арбуз. Густав всего-то попросил меня постучать в дверь, но я чувствовал себя так, будто мне предстоит войти в эту дверь, зная, что впереди пропасть. В тот момент мне пришлось признать нелестную правду о себе: даже имея свое мнение, решения я предоставлял принимать другим.
«Что ж, – подумал я, – может, пришло время это изменить».
Я подошел и постучал в дверь.
В отдушине показались глаза Старого.
– Кто там? – спросил он.
Я не всегда молниеносно подхватываю мысли брата, но на сей раз сразу все понял и, выставив указательный палец, направил его Густаву в лоб.
– Бах-бах, – сказал я, опуская большой палец, как боек пистолета.
Вокруг глаз Густава появились морщинки, и я понял, что брат одарил меня одобрительной улыбкой.
Когда он вышел из-за двери, от этой улыбки, конечно, не осталось и следа.
– Еще раз повторяю: этот человек не застрелился.
