Все это я рассказываю не для того, чтобы выставить братишку бессердечным, а лишь с целью показать, что он не из тех, кто склонен проявлять чувства. Но, не сомневаюсь, где-то глубоко у него внутри скрывается нежная любящая душа, иначе не объяснить, почему Густав столько лет меня терпит.
Он мог бы бросить меня одного после того наводнения – ведь мне уже стукнуло шестнадцать и я успел приобрести если не житейскую мудрость, то кое-какие навыки, которые позволяют пробиться самостоятельно.
И все же мой брат предпочел взвалить на себя ответственность за неуклюжего долговязого мальчишку, который ездил верхом, кидал лассо и стрелял немногим лучше одноглазого сома. А когда мальчишку выгоняли – с первой работы, а потом и со второй, – Густав тоже уходил и оставался рядом, учил как умел, лишь вздыхая в ответ на дурацкие выходки, и ни разу не пожаловался на это бремя. Да, случалось, что братец впадал в уныние или подолгу молчал, но слез я не видел никогда.
Поэтому можете представить мое смятение, когда я увидел их тогда в замке. Не то чтобы Старый разрыдался в голос, услышав о смерти мистера Холмса, но глаза у него предательски наполнились влагой, грозившей сорваться каплями с ресниц.
Сама мысль о том, что Густав Амлингмайер может лить слезы по поводу смерти незнакомца, сперва выглядела столь невероятной, что я отказывался верить собственным глазам. Однако, когда брат заговорил, в его дрожащем голосе слышалось настоящее страдание, и мне пришлось признать: что выглядит как слезы, действительно ими и является.
– Что… Он… Кто…
– Хочешь знать, как это случилось, м-м? – Герцог явно наслаждался горем Старого. – Ну что ж, рад сообщить, что страсть лезть не в свое дело в итоге и сгубила горе-сыщика. О, точные обстоятельства неизвестны. Этот проклятый шарлатан Ватсон считает себя вправе очернять кого угодно своей мерзкой писаниной, но по поводу смерти своего приятеля хранит молчание. Однако некоторые подробности всплыли. По-видимому, дело было в Швейцарии. Холмс, насколько я понимаю, преследовал какого-то бедолагу с континента, полез за ним на гору, и больше Шерлока не видели! Он сорвался, его сбросили или еще что – никто не знает. Ну, может, Ватсон и знает. Если так, то рано или поздно он обо всем напишет, уверяю тебя, ибо возможность заработать несколько гиней на смерти друга наверняка пересилит у докторишки чахлое чувство порядочности, если оно у него вообще имеется.
– Когда? – едва слышно прошептал мой брат.
– О, давным-давно, – хмыкнул герцог.
– Два года назад. – Брэквелл смотрел на Старого с жалостью – так на моего брата еще никто и никогда не смотрел. – Я думал, вы знаете.
Густав медленно покачал головой, направив взгляд повлажневших глаз на носки сапог.
– Видишь, Амлингмайер, – сказал его светлость, – как рискованно соваться в чужие дела. Жаль, что ни ты, ни Холмс не смогли логически определить, чем обернется слежка за посторонними!
Старина Дикки играл с братом, как кошка с полудохлой мышью в когтях, и леди Клара с Брэквеллом смотрели на жестокую забаву лорда с отвращением.
– Конечно, уже поздно отказываться от взятых на себя обязательств, – не унимался старый боров. – Хотя, полагаю никогда не поздно признать поражение.
На последних словах его тон стал отечески мягким, и Густав удивленно поднял глаза. Брэквелл, казалось, тоже слегка вздрогнул.
– Ватсон задурил тебе голову своими россказнями о «великом Холмсе», и ты переступил границы, – увещевал герцог. – Вполне простительно… если мы постараемся как можно быстрее покончить с этим неприятным делом.
Лицо Брэквелла сделалось алым как мак, и на нем появилось выражение нескрываемого презрения. Мне потребовалось чуть больше времени, чтобы распознать смысл слов лорда Балморала.
Слова «это неприятное дело» относились не к убийству, а к расследованию Старого. Мой брат воткнул занозу в лапу льва, и теперь, чтобы не стать жертвой грозного хищника, оставалось только пойти на попятную. И если Густав признает поражение, герцог сможет отпраздновать победу.
Старина Дикки пытался силой выбить свои двести фунтов и даже не стеснялся присутствия Брэквелла.
– Ваша милость, если позволите, сэр… – Брат произнес эти подхалимские слова без всякой иронии, и у меня чуть не разорвалось сердце при виде такого унижения. – Не могли бы мы с мистером Брэквеллом на минутку уйти в кабинет. Я… – Он взглянул на нашего юного покровителя, и в этом взгляде читалось обещание скорого разочарования. – …Мне кажется, я должен с ним… ну… нам нужно поговорить.
Герцог кивнул и улыбнулся, наконец обнаруживая немного той самой милости, которой его требовалось величать.
– Конечно.
