В ночь после своей свадьбы я сорвалась. Я кричала и рыдала во время зеркальной связи, затем разбила транслятор, и все это было в высшей степени недостойно и постыдно. Ксавьера тогда укрылась за книжным стеллажом и выглядела сконфуженной, хотя ранее я готова была поклясться, что чувство неловкости ей недоступно, способность к нему не выдана ей Праматерью. Риель втер меня в землю, как докуренную папиросу, и я никогда не смогу его простить. После той драмы мы регулярно общались через зеркало, как партнеры, у которых нет причин для разрыва деловых отношений, и я уже плохо узнавала его. Он сидел передо мной в роскошном кресле, со всей своей грацией, со всем величием, такой же красивый и элегантный, как всегда, но теперь это был уже другой человек. Удивительно, как меняется отношение к тому, кто тебя обманул, как перестраивается восприятие. Теперь мне казалось, что наша с ним связь, наши ласки, страсть, пылкие речи — все это было моей фантазией. Что я просто помечтала об этом привлекательном мужчине втайне от него, и больше ничего не произошло. Это ощущение успокаивало меня, гасило стыд за безобразную сцену и глушило боль от предательства. Ощущение нереальности стало моей защитой.
А защитой от кеттара стало лицемерие. Я выросла при королевском дворе, и, несмотря на некоторую экзальтированность, овладела азами эксплуатации этого дивно полезного явления. Мне было не обойтись без Гренэлиса — его знаний и покровительства. Он вел себя учтиво и дружелюбно со мной, и я вела себя с ним учтиво и дружелюбно — мы оба профессионально следовали неписаным законам двора. Я боялась его до черной бездны в груди, и моей основной задачей было сокрытие от него своего страха. Пока кеттар считал меня своей союзницей, он оставался моим союзником. Попытка разорвать отношения привела бы к «ловушке», к рабству, и, чтобы оставаться свободной, я поддерживала «дружбу» добросовестно, с уважением подходя к договору, и с благосклонностью — к общению. Гренэлис ни в коем случае не должен был узнать о том, что правда о нем открылась мне, и мы — я, Риель и Ксавьера — по взаимному соглашению хранили молчание.
Гренэлис делился со мной своим кеттарским искусством. С магией создания у меня не очень складывалось, но за заклинания преобразования я удостаивалась похвалы. Я без проблем расщепляла на частицы деревянный табурет, и делала из него деревянный канделябр. Учитель обещал, что скоро я смогу собрать этот канделябр уже без табурета, используя чистую энергию деревьев. Сам он создавал предметы из множества материалов, причем, преобразованных и зачарованных, но мне до такого мастерства было очень и очень далеко.
Кстати, умение расщеплять предмет на частицы и создавать его снова — это первый шаг на пути к изготовлению телепортов. Телепортировать предметы у меня получалось, а с живыми существами не спорилось. Вернее, мы пока даже не рисковали. Я тренировалась на растениях в горшках, и понимала, что мне рано браться даже за мышь.
Господин Амир Орейте упорно будил во мне способности, заложенные природой, но доселе невостребованные — королевские способности — и более не попрекал меня рассеянностью и витанием в облаках. Теперь я не мечтала ни о небесных гимнах и благодатных радугах, ни о смуглых руках и глазах-маслинах — я встала на твердый камень Ласточкиного утеса, зажала в зубах свой монарший венец, и переродилась в ответственную и практичную особу. По крайней мере, я очень стремилась к этому перерождению. Господин Орейте часто хвалил меня, как и Гренэлис, и искренность этих похвал не подвергалась сомнениям, в отличие от искренности моих вельмож. Чиновники пугали меня своей искушенностью, своей маститостью, и относительно их слов я постоянно советовалась с канцлером и кеттаром. Эти двое были мне далеко не друзьями, и тем не менее они служили моей опорой.
На традиционном балу в честь Ночи первой луны кеттар вальсировал в волнах публики, как роскошный корабль в волнах океана, и я только дивилась, глядя на него. Насколько органично он смотрелся степным отшельником в льняной рубахе, настолько же естественен он был в роли светского баловня в фешенебельном фраке: публика (в особенности дамы) была в восторге от него. Мне трудно судить, огранили ли его месяцы, проведенные в Эрдли, или изящные манеры он приобрел прежде, или они были впитаны им с молоком матери, но, видя перед собой этого богемного пижона, сыплющего остротами и любезностями без устали и напряжения, я никак не могла сопоставить его с расчлененными трупами в лаборатории ниратанского дома. Он многогранен, господин Дир Гренэлис. В разное время он внушал мне любопытство, восхищение, почтение, отвращение и страх, а на этом балу я впервые заметила, что он мужчина, способный быть привлекательным.
