В конце октября я получила письмо от Ксавьеры. Королева пригрозила ей тюрьмой в случае неудачи с поимкой кеттара, и выполнила свое экспансивное обещание. Лишь узнав об этом почти полгода назад, я бросилась в Эрдли, но мода на побеги с помощью телепорта заставила королеву полностью запретить любое общение с узниками. Моя девочка томилась в подземелье безо всякой связи с внешним миром, пока государыня, наконец, не сподобилась милостью своей разрешить хотя бы переписку.
Побывав в Антале, тонкий конверт добрался до маленького городка на юге Лавилии, и почтальон вручил мне его на крыльце, до которого в мае дополз израненный кеттар, чтобы позвать на помощь. Вьер писала в своей бодро-хамской манере, но, когда человек без вины находится в тюрьме «до новых распоряжений», трудно верить его жизнеутверждающему тону. Вьер обмолвилась о том, что ее тревожит туманная судьба Велмера, и я решила рассказать ей правду. Я приложила к ответному письму фрагмент карты Лавилии, на котором отметила место, где кеттар похоронил солдата. Когда-нибудь она выйдет из заточения, и сможет встретиться со своей короткой любовью, если сердце ее будет просить этой встречи.
Пока я писала ответ, ребенок сидел так тихо, что я забыла о нем, но, стоило мне запечатать конверт, шустрая девчонка оседлала мои колени, и требовательно забарабанила мелкими ручонками по столу.
— Помоги мне написать письмо, Джани! — вскричала она. — Я тоже хочу!
Ее длинные распущенные волосы метались от активных телодвижений, попадая мне в рот и глаза.
— Что за бардак, Лин? — вопросила я сурово. — В приличном обществе принято причесываться.
Мужчины не могут не баловать девочек; хорошо, что у Лиенны есть я. Служанке так никогда и не удастся причесать этого зверенка, и теперь я намерена возложить данную обязанность на себя. Я многому смогу научить ее. Драться, врать, самостоятельно решать свои проблемы, пить, ругаться на ниратанском, краситься, комбинировать драгоценности, уважать себя, пользоваться людьми, заботиться о людях, не бояться ответственности, доставлять удовольствие мужчинам, и многому-многому другому. Но со временем, со временем, и только если она сама захочет. Для начала я могу заняться с ней письмом.
— Кому ты хочешь написать? — спросила я, отплевываясь от ее волос.
— Отцу, — ответила она. — Хочу написать, чтобы он не грустил.
Я ссадила ее со своих коленей.
— Неси расческу и заколки, — велела я. — Сначала причесываться, потом писать.
Она умчалась, как детеныш дикой лани, а я позвала колокольчиком Анреса, и попросила его отправить мой конверт. Он заодно задернул шторы, зажег свечи, и подбросил поленьев в камин.
— Господин Гренэлис собирает всех в лаборатории в восемь часов, — сообщил он деликатно-приглушенно, дабы громким голосом не вклиниваться в мою атмосферу. — Он хочет о чем-то поговорить.
— Всех? — переспросила я недоверчиво.
— Кроме Лиенны и слуг.
Я кивнула ему, благодаря за сообщение, и он удалился тонкой поступью человека, считающего, что его призвание в том, чтобы быть удобным.
Ровно в восемь мы с кеттаром спустились в подвал, где у запечатанной двери уже стоял Анрес. Внутри лаборатория имела классическое состояние — хорошо освещенное и захламленное, а запах озона пропитал в ней каждый сантиметр. В конусе из двенадцати кристаллов на штырях и одного на потолке, и лучей, соединяющих их, на воздушном потоке лежал Риель, и его единственный глаз был закрыт. Кеттар сделал быстрое движение над его головой, и глаз открылся. На мгновение в нем вспыхнул испуг, но сразу погас. Подвигавшись в глазнице, он наткнулся на меня, и стал удрученным, прибитым и злым. Риель ненавидел, когда я приходила в лабораторию — ему нестерпима была мысль, что я вижу его таким. Я привыкла к его виду, оторопь уже не брала меня, не беспокоили кошмарные сны. Меня непросто испугать, а удерживать в страхе еще сложнее.
Тело Риеля представляло собой продольную половину. Будто по центру проведена черта, и все, что справа от черты, выглядит нормальным человеком, а все, что слева — полностью удалено, заменено бесформенным скоплением серого тумана. Другую часть кеттар хранил за ширмой, и в ней тоже поддерживал жизнь, намереваясь каждую из частей дорастить до целого, и сделать из моего любимого двух близнецов. Правда, сознание осталось справа, поэтому над разумом левого близнеца ему еще предстояло поразмыслить.
Я вошла в конус, и поцеловала половину сомкнутых губ, зная, что Риель все равно ничего не почувствует. Он демонстративно отвел от меня взор, дабы я не допускала надежды, что мое присутствие ему хоть сколько-нибудь в радость. Дурачок. Даже если он примет вид хвоста крокодила, я не стану любить его меньше.
Кеттар в возбуждении метался вокруг конуса, проверяя кристаллы, туман и плоть; его радостная расторможенность походила на опьянение. Белая шелковая рубашка для выхода вместо рабочей льняной намекала на то, что он пришел не трудиться, а просто в гости. Покончив с суетой, он плюхнулся на стул неподалеку, и весело сообщил:
— Твой братец — тюфяк!
