– «Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь… и принеси его во всесожжение…»[29] – цитирует Иэн, обводя публику взглядом. – Да, вы не ослышались. Авраам должен убить своего ребенка только для того, чтобы доказать свою готовность повиноваться. Если Бог скажет: «Прыгай!», он только спросит: «Как высоко?» И что же происходит? Авраам действительно подносит к горлу Исаака нож, и лишь в последний момент Господь его останавливает. Я, мол, пошутил. – Иэн фыркает. – И такому Богу вы молитесь? Высшему существу, для которого вы пешки? Если спросить священнослужителей, они скажут вам: «Это история о вере. О том, что нужно всецело полагаться на волю Божию. Господь устроит все к лучшему». Но на самом деле речь здесь не о вере. И даже не об Аврааме. Это история об Исааке. Библия об этом умалчивает, но я хотел бы знать, что он подумал, когда отец ни с того ни с сего взял и положил его на жертвенный алтарь. Что почувствовал, когда лезвие отцовского ножа коснулось его горла. Заплакал ли, замочил ли штаны? Ребенок из этой истории вычеркнут. Предполагается, что если вы хорошие христиане, то должны уважать Авраама за покорность Божьей воле. Но как человека я его совсем не уважаю. И я презираю Бога, который так использует ребенка. Я скорее приму сторону того родителя, который решится противостоять деспоту – пусть даже деспоту предположительно божественного происхождения, – чтобы защитить свое дитя. – Иэн вздергивает бровь; камера берет его лицо крупным планом. – И я надеюсь, что миз Уайт, мать Веры, придерживается таких же взглядов.
– Стоп! Снято!
Иэн отворачивается и, взяв у ассистента полотенце, вытирает с лица пот и грим. Затем берет у другого ассистента свои записи и удаляется в «Виннебаго», не обращая внимания на гул толпы, которая его слушала.
Люди либо поняли, либо нет.
Иэн прекрасно знает, что произнесенный им текст можно истолковать двояко: то ли он, уподобляя Мэрайю Аврааму, обвиняет ее в сутенерском использовании ребенка в угоду средствам массовой информации, то ли он хвалит ее за попытку хоть как-то оградить дочь от этих алчных сил. Что подумают зрители, Иэну, честно говоря, не так уж и важно. Его волнует реакция Мэрайи и продюсера. Желательно, чтобы эти двое поняли сказанное им по-разному.
Дверь открывается и закрывается. Джеймс садится, кладет ноги на стол и непринужденно произносит:
– Неплохо. Только я думал, что ты побольше скажешь о ребенке.
– Об Исааке?
– О Вере Уайт. – Джеймс пожимает плечами. – Мы ведь здесь уже несколько недель торчим. Подозреваю, зрители ожидали большего.
– Чего, например?
– Ну не знаю… Больше эмоций, больше напора. Доказательств, а не красивых фраз.
Иэн чувствует, как у него на щеке начинает дергаться мышца.
– Говори прямо, чего ты хочешь, Джеймс.
Продюсер поднимает руки:
– Боже правый! Не хватай меня сразу за горло!
– Кажется, у меня репутация агрессивного засранца? Сейчас я ее оправдаю.
– Иэн, я только хочу напомнить тебе, что ты, когда уезжал отсюда, говорил мне по телефону про какие-то новые обстоятельства в этой истории. Теперь ты вернулся и делаешь уже второй выпуск подряд, едва упоминая о ней? Иэн, дойная корова здесь Вера Уайт. Она же золотая жила. Авраам с Исааком – это, конечно, хорошо, но ими можно было бы заняться и после того, как телеканал подпишет с тобой новый договор. – Джеймс заглядывает Иэну в лицо. – Очень надеюсь, что это все неспроста. Что ты держишь за хвост сенсацию, которая произведет эффект разорвавшейся бомбы. – Иэн не меняется в лице, а Джеймс хмурится. – Ты меня слышишь?
Иэн медленно поворачивает голову и, глядя своему продюсеру в глаза, произносит:
– Бум!
– Это Бетельгейзе, – объясняет Вера. – Красная звезда в созвездии Ориона.
Сидя на одеяле с футбольными мячиками и кутаясь в свое пальто, Кензи смотрит на ночное небо.
– А это Телец, – продолжает девочка. – Орион пытается его застрелить.
– Ты много знаешь о звездах.
– Мы их в школе изучали, когда я туда ходила. И папа иногда показывал мне созвездия.
Впервые Вера по собственной инициативе упоминает об отце.
– Тебе нравилось рассматривать звезды вместе с ним?
– Угу.
Кензи подтягивает колени к груди.
– А мой папа играл со мной в хоккей. – Кензи решает немного переменить тактику. – Настоящий, на льду.
– Вы играли в хоккей? – удивленно спрашивает Вера.
– Представь себе, да. Я это терпеть не могла. У меня было пятеро старших братьев, и папа, видимо, не очень-то замечал, что я девочка.
Вера смеется. С одной стороны, Кензи рада, что сказала это, а с другой – ей неприятно вспоминать о том, как она чувствовала себя лишней в собственной семье.
– Вы были вратарем?
– Чаще всего я была шайбой, – улыбается Кензи.
Вера переворачивается на бок и подпирает щеку рукой:
– Ваш папа по-прежнему живет здесь?
– Он живет в Бостоне. Мы видимся довольно редко. – Немного поколебавшись, Кензи добавляет: – Я по нему скучаю.
– И я по своему тоже. – Эти слова звучат тихо, как ночь, и тонут в шорохе листвы. – Не хотела бы скучать, но скучаю.
– А почему ты бы не хотела скучать по папе?
