Мец барабанит пальцами по столу. Маловероятно, что Мэрайя Уайт действительно страдает этим расстройством, но это не так важно. Успех в деле чаще всего зависит не от правды, а от того, удается ли ему, Мецу, нагнать дыму в нужном направлении. Лучшая стратегия для Колина – убедить судью в том, что с матерью девочки что-то не так. Тогда тому ничего другого не останется, кроме как передать опеку отцу. Можно намекнуть, будто у Мэрайи проказа, шизофрения или этот синдром Мюнхгаузена – все равно. Главное, чтобы Ротботтэм лишний раз задумался. В этом, в конце концов, нет ничего нечестного – использовать ту же тактику, которую использовала сама Мэрайя Уайт, когда пригласила к себе «Голливуд сегодня вечером!». В этом деле все зависит не от самой информации, а от ее подачи. Суды обычно не забирают опеку у матерей, если те не наркоманки, не шлюхи и не совершенно чокнутые.
– Мне нравится ваша мысль, – осторожно произносит Мец.
– Я не сказала вам самого главного, – улыбается Элкленд, – эти мамаши, у которых действительно синдром Мюнхгаузена, – патологические вруньи. Ложь – непременный симптом этой болезни. Если у такой женщины прямо спросить, не сотворила ли она чего-нибудь со своим ребенком, она будет все отрицать, причем даже очень агрессивно.
По лицу Меца медленно расплывается улыбка.
– Именно так миссис Уайт и поведет себя на перекрестном допросе.
– Именно так, – соглашается Элкленд.
Мама решила, что ей пора переехать к себе домой. Чем продиктовано такое решение, я не знаю. Может, из-за приближающегося суда, а может, ей просто надоело спать у нас в гостевой комнате. Я помогаю упаковывать мамины вещи в чемоданчик, который помню с детства.
Сейчас я складываю на кровати ее ночную рубашку, а сама мама в ванной – собирает кремы, пасты и порошки. Все это источает аромат, прочно ассоциирующийся у меня с ней. Можно было подумать, что этот родной запах помешает мне заниматься сексом в мамином доме, но он нисколько не помешал. Как ни странно, даже наоборот: воздух, пропитанный комфортом и чувством защищенности, только возбудил и меня, и Иэна.
– А я ведь так и не поблагодарила тебя, – говорю я маме, когда она выходит из ванной с косметичкой.
– Ерунда! – отмахивается она. – Не за что.
– Я не то имею в виду, что ты жила здесь с нами. А то, что тогда ты… отправила меня за очками.
Мама поднимает глаза:
– Ага! Наконец-то ты об этом заговорила!
Я чувствую, как щеки заливаются краской. Я до сих пор не могу разговаривать с мамой о своей личной жизни, не чувствуя себя при этом одиннадцатилетней девчонкой.
– Это был очень милый жест, – дипломатично замечаю я.
– Боже мой! Давай называть вещи своими именами. Это было рандеву. Свидание. Любовное…
– Предлагаю на этом остановиться, – улыбаюсь я. – Ты же моя мать.
Она дотрагивается до моей щеки. Мне немножко щекотно, как будто она держит на ладони мое детство.
– Но может быть, я успела стать тебе еще и другом?
Звучит несколько упрощенно, но, в общем-то, так и есть: две главные женщины моей жизни, мои лучшие подруги – это моя мать и моя дочь. Одну из них я чуть не потеряла несколько недель назад. Вторую могу потерять через несколько дней.
– Я нужна тебе, это ясно. Но и он тебе нужен. Так кто же, если не я, поможет тебе встретиться с ним?
Мама методично соединяет обувь в пары и укладывает в чемодан. Она прекрасна. Снаружи мягкая, а внутри стальной стержень. Через несколько десятилетий я хочу быть похожей на нее.
– Ты лучшая мама на свете, – говорю я тихо.
Накануне слушания Джоан обедает с нами. Потом, пока мама с Верой убирают со стола, мы с моим адвокатом уединяемся у меня в мастерской. Еще раз репетируем мою речь. Убедившись в том, что в зале суда я не буду запинаться, Джоан цепляется каблуками за перекладину стула и, задумчиво глядя на меня, говорит:
– Знаете, Мэрайя, для вас это будет не пикничок.
– Вообще-то, я догадывалась, – смеюсь я. – Есть места, куда я пошла бы с гораздо большей охотой.
– Я не это имею в виду, Мэрайя. Я о том, что люди начнут говорить. От Колина следует ожидать любых пакостей. А кроме него, у Меца куча свидетелей, которые вымуштрованы так, чтобы выставить вас в самом неприглядном виде.
Иэна среди них не будет, пытаюсь я убедить саму себя.
– Я уже не говорю о том, какие вопросы он станет вам задавать. Он наизнанку вывернется, чтобы вы растерялись, оступились и выглядели так, как говорили о вас его свидетели. То есть ненормальной. – Джоан подается вперед. – Не позволяйте ему ни на что вас провоцировать. Каждый день, возвращаясь из зала суда домой, напоминайте себе о том, что Малкольм Мец вас, в сущности, совсем не знает. Для него вы не человек, а средство достижения цели.
Я смотрю на Джоан и заставляю себя улыбнуться:
– Не беспокойтесь обо мне. За последнее время я отрастила себе довольно толстую шкуру.
Но при этих словах я обхватываю собственные плечи руками, как будто мне вдруг стало холодно, и чувствую, что вот-вот рассыплюсь на части.
