Он прижимается щекой к Вериной щечке, и на какое-то время это ее успокаивает.
– Папочка здесь, папочка о тебе позаботится…
Вера вздрагивает, потом корчится от боли. Ее голос звучит как бурная река. Слоги и неясные стоны перерастают в рыдания. У Колина отвисает челюсть. На несколько секунд он столбенеет, а потом, мобилизовавшись, снимает пиджак, заворачивает в него Веру и берет ее на руки, как делал, когда она была совсем крохой. Под звуки колыбельной, которой я несколько лет не слышала, она, к моему удивлению, затихает.
Тут в дом вбегают парамедики. Колин отходит в сторону, уступая им место. Я наблюдаю за тем, как эти люди осматривают мою дочь, и слышу то, что уже готова услышать: давление в норме, зрачки на свет реагируют, кровотечение не останавливается. В конце концов, я уже проходила это. Рука Колина обхватывает мою руку, как перчатка.
– Мы оба поедем с ней в больницу, – говорит он.
– Колин…
– Послушай, – прерывает он меня тоном, не терпящим возражений, – мне плевать, что будет в суде. Мы оба родители, значит оба поедем.
Я хочу поговорить с доктором Блумбергом с глазу на глаз, но в то же время хочу, чтобы Колин услышал то, что в прошлый раз врач сказал мне. Я хочу вырвать руку из руки Колина и встать отдельно от него. Я ужасно хочу поговорить с Иэном. Но Колин всегда управлял мной, как луна приливом, и я ловлю себя на том, что мои ноги по привычке следуют за ним в машину «скорой помощи», и там он сидит, задевая меня плечом. Когда мои глаза привыкают к темноте, я вижу змеи капельниц, вонзившихся своими иглами в моего ребенка.
В отделении экстренной помощи мы с Колином сидим на одном из уродливых диванчиков в комнате ожидания. Кровотечение удалось приостановить, и Веру повезли на рентген. Достав ее карточку, дежурный врач вызвал доктора Блумберга.
На протяжении последних тридцати минут Колин постоянно был чем-то занят. Отвечал на вопросы парамедиков и врачей, ходил из угла в угол. Выкурил три сигареты прямо за стеклянными дверями, и, пока он там стоял, луна плавно очерчивала его профиль. Теперь он сел сгорбившись рядом со мной. Я сижу, подперев голову руками.
– Думаешь, – шепчет Колин, как будто боится спугнуть свою мысль, произнеся ее вслух, – она делает это для привлечения внимания?
– Что – это?
– Ранит себя.
Я поднимаю глаза:
– Ты можешь верить таким россказням о ней?
– Я не знаю, Мэрайя. Не знаю, чему верить.
Своевременное появление доктора Блумберга спасает нас от продолжения этого разговора.
– Миссис Уайт, что случилось?
Колин протягивает руку:
– Я Колин Уайт. Отец Веры.
– Здравствуйте.
– Насколько я понимаю, вы уже осматривали мою дочь раньше? Был бы вам признателен, если бы вы посвятили меня в историю ее болезни.
Доктор Блумберг искоса смотрит в мою сторону:
– Наверное, ваша жена…
– Мы с миссис Уайт не поддерживаем отношений, – обрывает его Колин. – Я хотел бы услышать все от вас.
– Хорошо. – Доктор садится напротив и складывает руки на коленях. – Я уже проделал с Верой множество диагностических процедур, но пока не нашел медицинского объяснения ее внезапным кровотечениям.
– Это точно кровь?
– Несомненно. Мы проверили ее в лаборатории.
– Вера ранит себя сама?
– Не думаю, – отвечает доктор Блумберг.
– Тогда, возможно, кто-то другой?
– Что, простите?
– Может быть, кто-то наносит Вере эти раны?
Доктор Блумберг качает головой:
– Вряд ли, мистер Уайт. По крайней мере, это не то, что вы имеете в виду.
– Откуда вы знаете?! – кричит Колин, и в глазах у него слезы. – Откуда, черт подери?! Послушайте, я видел, как у нее случился какой-то припадок и ни с того ни с сего пошла кровь. Но вы-то должны это объяснить! Сделайте ей какую-нибудь томограмму, какой-нибудь анализ! Вы же врач! Вы обязаны разобраться, и я хочу, чтобы моя дочь оставалась здесь, пока вы не выясните, что с ней происходит. Если вы опять выпишете ее и это повторится, я подам на вас в суд за некомпетентность.
Я вспомнила, что доктор Блумберг рассказывал мне об одном человеке, которого лет сто назад госпитализировали со стигматами на ступнях. Чтобы он наверняка не мог ранить себя сам, врачи надели на него металлический ботинок. Неужели Колин и правда думает, что я разрушаю жизнь нашей дочери?
– Я не могу проводить обследование без согласия матери, – помолчав, произносит доктор Блумберг.
– У вас есть согласие отца, – холодно отвечает Колин.
– Мы положим ее, – соглашается доктор, – но нам вряд ли удастся выяснить что-то новое.
Колин удовлетворен.
– Сейчас к ней можно? – спрашивает он, вставая.
– Веру привезут в детское отделение через несколько минут. Она будет спать. Ей сделали укол успокоительного. – Доктор переводит взгляд с меня на Колина. – Утром я к ней зайду. По правилам нашей больницы на ночь с ребенком в палате может остаться только кто-то один из родителей.
Кивнув, доктор Блумберг уходит. Я расправляю плечи, готовясь к бою, но Колин, к моему удивлению, говорит:
– Оставайся ты. Вере так будет привычнее.
