В половине одиннадцатого раздается звонок в дверь. Я открываю ее, готовясь увидеть вспышку фотоаппарата, но вижу Колина. Взгляд у него такой, будто он удивлен не меньше моего.
– Мы можем поговорить? – после нескольких секунд молчания спрашивает он.
Мне хочется просто прогнать его или сказать ему, чтобы звонил моему адвокату, однако я киваю. У нас общее прошлое, и в каком-то смысле оно связывает нас прочнее ненависти и прочнее кровных уз.
– Хорошо. Только тихо. Вера спит.
Он идет за мной по коридору. Интересно, о чем он думает? О том, куда я дела фотографию Анд? Или о том, всегда ли плитка была такой темной? Каково это – прийти в собственный дом и не узнать его?
На кухне Колин придвигает себе стул и садится на него верхом. Я представляю себе, как возмутилась бы Джоан, если бы увидела, что я общаюсь с противником без адвоката. И все-таки я, нерешительно улыбнувшись, наклоняю голову:
– Итак, говори.
– Это убивает меня, – шумно выдыхает Колин.
Что? Стул? Возвращение в наш дом? Джессика? Я?
– Ты знаешь, Рай, почему я в тебя влюбился?
Я изо всех сил впиваюсь пальцами в край столешницы за своей спиной.
– Тебя адвокат надоумил сюда прийти?
Недоумение в расширенных глазах Колина кажется подлинным.
– Господи, да нет, конечно! Неужели ты так обо мне думаешь?
Я смотрю на него в упор:
– Теперь я уже не знаю, что думать о тебе, Колин.
Он встает, подходит к подставке для специй и трогает каждую баночку: анис, базилик, кориандр, семена сельдерея с солью, красный молотый перец, укроп.
– Ты сидела на ступеньках библиотеки, – вспоминает Колин. – Я подошел к тебе с ребятами из команды. Был шикарный весенний день, а ты корпела над учебниками. Я спросил, не хочешь ли ты пойти с нами. – Он качает головой, глядя в пол. – И ты пошла. Просто оставила книжки, сложенные стопкой, как будто тебе было все равно, кто их подберет, и отправилась с нами.
Я улыбаюсь. Со своим учебником по экономике я распрощалась навсегда. Но тогда мне казалось, что это не такая уж большая жертва. Ведь взамен я получила Колина.
– В тот день я совершила ошибку. Нужно было продолжить заниматься, – отвечаю я, возвращая на место бутылочку с лавровым маслом, которую Колин поставил на столешницу.
Он дотрагивается до моего плеча:
– Ты и правда так думаешь?
Я боюсь поднять на него глаза. Смотрю на его руку, пока он не убирает ее.
– Тебе не хотелось, Колин, чтобы я за тобой пошла. Я была нужна тебе, чтобы меня травить.
– Я любил тебя! – с яростью восклицает он.
– И долго? – спрашиваю я.
Колин делает шаг в сторону и обвиняюще произносит:
– Ты изменилась. Раньше ты была другой.
– Ты удивлен, что я не плачу в кухонное полотенце, забившись в угол? Извини, если разочаровала, – говорю я и сама понимаю: это уже перебор.
Колин продолжает наседать:
– Сколько ты продержишься на этот раз, Рай? Скоро ли начнешь искать путь к бегству в шкафчике с лекарствами? Или, пока дочь в школе, пялиться часами на бритву? Когда ты бросишь Веру?
– А ты ее не бросил?
– Я не брошу, – отвечает Колин. – Больше не брошу. Послушай, Рай, я совершил ошибку, но это произошло между тобой и мной. До того момента я всегда был рядом с Верой. На сто процентов. Да, теперь ты каждое утро гладишь нашу дочь по головке и говоришь, как сильно ее любишь. Зато раньше на тебя она не могла положиться, а на меня могла. Думаешь, Вера забыла, что, когда она была маленькой, ее мамочка по полдня валялась на диване с головной болью, или спала, наглотавшись халдола, или трепалась со своим долбаным мозгоправом, вместо того чтобы забрать ее из детского сада? – Колин поднимает трясущийся палец. – Ты ничуть не лучше меня!
– Я никогда и не говорила: «Я лучше!» В этом-то и разница между нами.
Колин смотрит на меня так зло, что мне становится страшно.
– Ты не заберешь ее у меня!
– Это ты ее у меня не заберешь, – возражаю я.
Только бы он не увидел, как меня трясет. Мы привели друг друга в такую ярость, что оба не сразу замечаем Веру. Только когда она делает судорожный вдох, мы оборачиваемся.
– Дорогая, мы тебя разбудили?
– Солнышко, – Колин расплывается в улыбке, – привет!
Я протягиваю руку, чтобы дотронуться до плеча дочки, но что-то в ее взгляде останавливает меня. Вера застыла, глаза расширены от ужаса, руки, сжатые в кулачки, вытянуты по швам, лицо совсем бледненькое, нижняя губка дрожит.
– Мама?.. Папа?..
Но мы не успеваем объяснить, что между нами происходит, так как замечаем кровь, которая просачивается между Вериными пальцами.
Через несколько секунд Вера уже извивается на полу, выкрикивая какие-то непонятные мне слова.
– Или! Или! – зовет она.
– Он придет, – говорю я, хотя понятия не имею, кто это такой.
Я стараюсь не привлекать внимания к тому, что на этот раз у Веры кровоточит еще и бок. Просто придерживаю ее за плечи, чтобы она не поранилась еще сильнее. Ее ладошки оставляют на кафеле кровавые следы.
– Уэствейл-Хилл, дом восемьдесят шесть, первый поворот по левой стороне! – кричит Колин в телефон, и в его голосе слышна паника. – «Скорая» уже едет, – говорит он, положив трубку, и опускается на пол рядом со мной.
