Она представляла себе, что машина съехала в кювет или врезалась в дерево. Иэн, конечно, был не в том состоянии, чтобы садиться за руль. Но вот он вернулся невредимый, и Мэрайя, облегченно вздохнув, выходит из своей спальни. Сначала она чувствует алкогольные пары и только потом видит самого Иэна: в расстегнутой рубашке он развалился на диване с бутылкой виски в руке.
– Уйдите, пожалуйста, – говорит он.
Мэрайя облизывает губы:
– Мне очень жаль, Иэн. Я не знаю, почему моей маме Вера смогла помочь, а вашему брату – нет.
– Я скажу вам почему, – цедит он сквозь зубы. – Потому что она, черт подери, мошенница! Она даже порез от бумаги на пальце вылечить не может! Мэрайя, да бросьте вы наконец это притворство!
– Это не притворство.
– Притворство, да еще какое! – Иэн взмахивает бутылкой, и часть содержимого выливается на диванные подушки. – Вы притворялись с той самой минуты, когда я увидел вас в самолете. Ваша дочурка играет так, будто надеется получить чертов «Оскар», а сами вы… вы…
Он подходит так близко к Мэрайе, что она улавливает выдыхаемые им алкогольные пары. Поколебавшись, она подается вперед и целует его. Сначала их губы соприкасаются легко и медленно. Потом Мэрайя обхватывает голову Иэна руками и прижимается к нему. Новым, более глубоким поцелуем она как будто бы хочет вытянуть из него то, что причиняет ему такую боль.
– Что это было? – спрашивает он, не сразу обретя дар речи.
– Я не притворяюсь, Иэн.
Он подносит ладони к щекам Мэрайи и прикасается лбом к ее лбу:
– Ты не понимаешь.
Она смотрит в его изможденное лицо и вспоминает, как он сидел рядом с братом-близнецом, играя с ним по его странным правилам, потому что это лучше, чем ничего. Иэн заблуждается. Она знает его лучше, нежели он может предположить.
– Я бы хотела понять, – говорит она.
Иэн Флетчер родился на две с половиной минуты раньше Майкла и изначально был крупнее, сильнее и активнее – обстоятельство, за которое ему пришлось расплачиваться на протяжении всей последующей жизни. По-видимому, он занимал в материнской утробе больше места и получал больше питания. Ни один врач ничего подобного не говорил, но он считал себя виноватым в том, что брат слаб здоровьем и медленно развивается. А также, вероятно, и в том, что еще до двух лет Майклу поставили диагноз «аутизм».
Их родители были богачами из Атланты. Поздно поженившись, они посещали светские рауты, летали на собственном самолете и жили то в отреставрированном старинном поместье, то в апартаментах на острове Большой Кайман. Недвижимость они ценили гораздо выше, чем сыновей. Иэн и Майкл были ошибкой. Вслух родители этого не говорили, но, очевидно, думали. С тех пор, как стало ясно, что с одним из мальчиков явно не все в порядке. Супруги Флетчер ни в чем себе не отказывали, месяцами путешествовали по миру, оставляя детей на попечение нянь и гувернанток. Иэн стал чувствовать себя ответственным за Майкла, как только осознал различия между собой и им. Поскольку мальчики обучались на дому, друзей у них не было. У Иэна вообще никого никогда не было, кроме Майкла.
Однажды, когда им было двенадцать лет, отцовский адвокат приехал в дом среди ночи в сопровождении местного шерифа. Самолет родителей потерпел крушение в Альпах, никто не выжил.
За одну ночь мир изменился до неузнаваемости. Оказалось, что своей роскошной жизнью семья была обязана огромному долгу по кредитной карте. Родители ничего не оставили сыновьям, и тех отправили в Канзас – под опеку тетки с материнской стороны и ее фанатично верующего мужа. У новых опекунов не было ни желания вникать в психологические проблемы Майкла, ни денег, для того чтобы поручить это кому-нибудь другому. За государственный счет ребенка, больного аутизмом, можно было поместить в неплохое учреждение, но дядя с теткой отправили его в ближайший же приют, где нашлась свободная койка. В этом заведении, пропахшем фекалиями и мочой, он был единственным, кто вообще умел говорить.
Иэн продолжал навещать брата, даже когда тетка с дядей перестали это делать. Он пошел в библиотеку и выяснил, в каких реабилитационных центрах Майклу было бы лучше, но опекуны не желали хлопотать о переводе. Целых шесть лет Иэну оставалось только наблюдать, как состояние брата ухудшается, и думать о том, какие же ужасы, им пережитые, послужили тому причиной. Майкл перестал самостоятельно одеваться, проводил долгие часы, молча раскачиваясь из стороны в сторону, и теперь категорически не терпел прикосновений.
