– Хватит! Забыли, сколько наших в земле от Днестра до Кубани лежит? И еще на обратной дороге в ту же землю пойдет. О воскресшем Тюльпане забыли? Как порхали в его пустой след. Из себя вылезали – и без толку. Это металлургический кризис вообще-то был должен начаться в стране – сколько мы по нему расстреляли и по прочим волкам. А они все живые.
Все, что он говорил, измерялось на истинность, силу одной только Никой сейчас, становилось позорным и мертвым или чистым, живым от того, как посмотрит она. Только Ника могла подтвердить своим взглядом: да, верно, ты прав – и только отразившись в ее черных архангельских глазах, Зворыгин и сам начал понимать, что именно он говорит и даже зачем он живет.
Глаза ее точно смеялись над ним: «Вот я вся – за тобой. Страшно, муж? Ничего, потерпи, это будет не больно».
В отведенной им Ленькою комнате – где же будет, когда и какой у них собственный дом? – загорелся зеленым кошачьим огнем круглый глаз «Телефункена», зашуршал, захрипел, зачирикал придавленной в горсти пичужкой радиоэфир, и ворвался в чужую – их комнату, одноночное только пристанище, ледяной черный ветер великих пространств, раздирающий в клочья все гимны, все мессы окликавших друг друга народов, и донес до их слуха не песни, а обрывки грохочущей маршевой поступи и гортанного лая поганых, бесновато кричащих: «Зиг! Хайль!»
Так смешны ему были всегда, летуну, расстояния, но сейчас распахнул этот ветер не форточки – стены, и такое его захлестнуло сиротство, что только в Нике мог найти спасение, лишь в ее гибком, как красноталовая хворостинка, тонком маленьком теле.
Рвущий душу и слух тонкий жалобный вой истребителя в штопоре, подыхающий писк смятых вместе с родимыми гнездами малых птенцов, плач и свист ледяной черной вьюги слились в одинокий печальный серебряный звук, точно вольный в отлете журавль в голубой вышней пустоши кликнул подругу, и она, повинуясь тому, что давно уже в ней началось, обернулась к нему, как на поезд, паровозный решетчатый плуг, наметельник железный, глядя с ужасом и отвращением жадно-бесстыдными и святыми глазами, и сказала охриплым, потаявшим голосом: «Муж мой».
Замерла перед ним, но лицо ее вместе с несвободным дыханием почему-то приблизилось страшно, выжигая весь воздух, сознание, тело, закружив человека весом в пять пудов и пятьдесят сбитых немцев в безжалостном солнечном пале, точно сорванный с ветки листок, – ничего уже больше Зворыгин не весил, и не было под Зворыгиным тверди. Нечем было дышать. Задыхаясь, рывком кинул на руки легкую тяжесть, понес. Все, что их разделяло, чем они были тонко, словно собственной кожей, проложены – то же синее платье ее и куски парашютного шелка на тоненьких лямках, – расползлось, распустилось по нитке и слезло само, и под кожей ее, ожидая зворыгинских прикосновений, родниками забила тугая, звенящая кровь. Пядь за пядью, от птичьих ключиц до колен крался он поцелуями, точно шел по меже, как любой сильный зверь, отделяя свое от чужого, метя каждый нетронутый, чистый кусок раскаленным хозяйским тавром, будто бы отгораживая Нику от мира, торопясь, словно кто-то ее и теперь мог отнять у него.
Он был со многими, гулящими и строгими, и, казалось, был должен увериться в утверждаемом многими похотниками: «ни одна не способна дать больше, чем любая другая», но с Никой – что-то огромное по силе и не имевшее подобия подкатывало к сердцу с каждым тесным движением, и она вся вытягивалась, вырастала как будто в усилии удержать и вместить силу жизни его, задыхаясь от переполнения и хватая ртом воздух с нутряным хриплым стоном утопающего человека… Лицо ее текло, как быстрая вода, уж ничего из человеческого нашего не знача, и это не кончалось, не кончалось, как будто могло оборваться только с жизнью самой, нарастало и полнило до короткого дления страшной сродненности их, когда стали они как один человек и громадны, безграничны по всем трем осям, как пространство, открывшееся летуну с потолка высоты, когда сердце его, оборвавшись, упало в нее и назад не вернулось, – и, выпростанный, безо всей требухи, почему-то он мог жить биением сердца уже не в себе, а в открывшемся и впустившем его глубже некуда теле ее.
