Человек ведь не знает, на что он способен, – какой он, пока не соударится с могучей, прямо даже божественной волей, решившей, что он есть ничто, что и род, и народ его должен исчезнуть с земли целиком. Мы стали для русских страшнейшим, как будто бы и вовсе невозможным испытанием на живучесть. Никто с такой силой, как мы, не выдавливал русских из образа и подобия Божьего. Мы пришли убивать их – и сделали их настоящими. Разбудили их спящую подлинность. Что такое сейчас был бы этот Зворыгин, если б не обозначенный мною потолок высоты, если б не изначальная пропасть воздушного нашего превосходства над красными? Я вызволил зворыгинскую силу из него же самого, как бабочку из кокона. Человек так устроен, что прыгнуть много выше себя самого, сотворить небывалое может, только если его убивают, только если предельную планку поставят такие, как мы. А если в шкале измерений нет смерти, тогда человек не растет, а гниет на корню.
Набирающий силу тектонический гул. Днепровское течение замедлилось от трупов, которыми красное главнокомандование как будто вытесняло воду из реки. Но в середине сентября передовые батальоны смертников Воронежского фронта форсировали Днепр севернее Киева, захватили плацдарм на казавшемся неприступно крутым берегу и с привычным, знакомым по Бресту, Москве, Сталинграду зверски-жертвенным остервенением вгрызлись в него. Безучастную серую ширь предпоследней «непреодолимой» преграды перерезала русская переправная цепь. Перебить этот шаткий, исходящий страдальческим стоном понтонный хребет – вот на что были тотчас науськаны наши лучшие своры.
Но у русских на том берегу было свыше трехсот истребителей. И у них был Зворыгин. Три его эскадрильи с изяществом перерабатывали косяки наших «штук» и «трехпалых»[57] в обгорелые туши и трупы – в раскатанную надвое психической атакой и гадящую бомбами на собственных солдат летающую падаль.
Инженерная цивилизация высочайшего уровня сочленила в летучее целое «фокке-вульфы» и «юнкерсы-88». Именно эти двухэтажные, четверокрылые разъемные чудовища с иглообразными кумулятивными наростами на нижних бомбардировочных носах должны были, по замыслу командования флота, размозжить переправу за Лютежским плацдармом. Прикрывать этих выродков нашего гения, разумеется, должен был я. Мне стало смешно. Я был уверен в том, что эти наши монстры поразят своим обликом даже зворыгинских соколов, но едва ли заставят их испражниться от страха. Если мы хотим вздыбить днепровскую воду под самым переправным хребтом, то нам надо вести себя, как японцы в Перл-Харборе. Надо стать много ближе к животному, чем к человеку.
«Господа, это крайне наивно, – сказал я. – Либо у нас найдется десять экипажей камикадзе, и тогда ни к чему возводить эти пагоды из самолетов, либо мы разве что радикально изменим прибрежный ландшафт». – «Вы возьмете два шварма, майор, и прикроете их. Любой ценой, вы слышите, любой, вы доведете их до переправы. Генерал фон Рихтгофен считает, что именно вы способны обеспечить успех всей операции. Вы понимаете, какая на вас возложена ответственность?» – ледяно, отчужденно начал резать меня оберст Храбак, назначенный командовать эскадрой вместо раненого Реша, многоопытный, знающий, но твердолобый вожак: в глазах его играли факельные отблески коллективных нацистских радений. «Да, именно „возложена“, – кивнул я. – Боюсь, что этот ваш „Железный молот“ сломает мой чуткий, но хрупкий хребет». – «Хватит, Борх! Эта ваша ирония – признак усталости и моральной нестойкости. Так вы скоро совсем… разуверитесь. Да будет вам известно, господин насмешник, что рейхсмаршал последним приказом предписал нам воздушный таран как последнюю меру в бою – это ваш святой долг перед Рейхом теперь, а не ваше „хочу – не хочу“».
Мне стало смешно: до недавнего времени презиравшие русских за отсутствие «самосознания» и «зачатков мышления приматов», мы теперь вознамерились уподобиться им в совершенном отказе от личного, собственной правды, молодого горячего тела, не желающего исчезать. Абсолютная сила хотела, чтобы я и мои рекордсмены не просто убивали иванов своею безмерною техникой, а вложились в удар всем своим существом, разгоняя свой дикий, естественный гончий азарт до бездумного самопожертвования. Она хотела, чтобы все мы стали русскими, забывая о том, что такую решимость разожгли, разогнали в них мы; что не жалеть себя, как русские, можно только когда тебя гонит неумолчный подземный стон мертвых. Только сделавшись ими, мы могли победить, но убитые дети были тем, что мы съели, а не тем, что у нас людоедские зубы отгрызли.
