– А чего сторожить? Если мы все равно как на острове? Вкруг деревни – посты охранения, а на север, на юг – там уже чистокровные немцы стоят или эти… хохлы-добровольцы. Уходи, если хочешь, попробуй. Были, были желающие. Подались вон в лесочек, сбегли – так оттуда такой ночью крик, точно заживо жгут. Так-то их те хохлы у себя приютили. Да тебе говорили, поди. А тут
– А чего ж говорят: уходи? Через линию их обороны, к Днепру? Мы, мол, добрые, а Советская власть не помилует. Врут?
– Это как посмотреть. Сколько ты тут деньков? Десять дней в карантине подержат – и валяй, если хочешь, к реке. Провожатого даже дают, без обмана. Уходили иные и так. Ну а кто остается.
– Это к ним переходят, под немца?
– А куда же, чудак-человек? Кто на Советы злобу затаил, коммунистов совсем не выносит, а все больше – из страха. Никуда не пойдешь – значит, в лагерь тебя. Смерти, смерти голодной боимся и немецкой шинелькой прикрыться от нее норовим. Это немец сейчас стоит крепко, а когда пошатнется – что будет? Враз же всех перед этим сараем похлопают. Или в лагерь погонят, на запад. Неизвестно, что хуже еще. Так-то – щелк, и конец всему страху, а загонят тебя за ограду – доходить будешь медленно. У меня уже срок карантина выходит, – протянул, словно кнут по своей же сеченой спине, из себя через силу с непонятным значением вытянул.
– И чего ж ты надумал? – зыркнул он на Степашу и как будто уж вынул ответ из тоскливо улыбавшихся глаз.
– А чего тут надумаешь? – отозвался на этот вопрос не Степаша, а сидевший поблизости, слышавший все востроносый, чернявый боец с беспокойно-страдальческим и уже угасающим, как у загнанной лошади, взглядом. – Хочешь жить – так дорожка одна, только с этими! Отпустить бы хотели – так сразу бы, сразу! Смерть себе тут высиживаем! Я ведь слышал вчера на селе, как смеялись над нами. Кто хотел, тот уже, мол, давно перешел. Кто за жизнь свою держится, а не за веру! Ну а этих, то есть нас, – по телятникам и на измор, сдохнем в лагере!
