«Не хочу оставаться один». Или так: «Без него я уже не могу быть человеком, которым всегда хотел стать…»
В навалившихся сумерках загудел телефон: «Герр майор, тело летчика не обнаружено. Вероятней всего, он захвачен в плен
Я мог затребовать
Никогда я не думал об участи сбитых и пленных, словно вся жизнь ивана кончалась в момент расставания с машиной или соударения с землей. Вот куда их девают? Оказалось, все пленные русские делятся по военным родам или, если угодно, по средам – на немногих пернатых и всех остальных. Зворыгин, стало быть, считался тягловым имуществом люфтваффе. Если он все еще не убит, я бы мог его вытащить. Нам, разумеется, нужны военные эксперты или просто хорошие механики. Только он не из тех, кто набросится на подаяние, как собака на кость, и, захлебываясь благодарностью, вылижет не ударивший, не раздавивший господский сапог. Я сломал, уничтожил его – он никогда уже не влезет в собственную шкуру, в самолет. Человека, который меня мог убить, больше не существует. Только не утерявшее зрение, слух, чувство боли и голода сильное, жадное тело, да и то, может быть, уже окоченело. И вот что еще: я ведь хотел его убить. Я убивал не самолет, а человека. Драгоценные клетки моих крепких мускулов, безотказного сердца, волшебного мозга загнивали и перерождались с каждым днем и минутой войны – от-ми-ра-ли. Мне все чаще казалось, что вместо хребта у меня – подожженный бенгальский фальшфейер и что я движусь к смерти со скоростью своего самолета, а вот русские – наоборот. Наступают они. Разве мог я Зворыгину это простить?
Он лежал посреди беспредельной заснеженной степи, над которой как будто недавно улегся буран. Бесконечное мерклое небо наводнил ослепительный свет, и сквозь этот сгущавшийся пал он увидел лицо своей Ники, которая архангельскими черными глазами вынимала его из кромешной слепой пустоты. А еще через миг совершилось паскудство подмены лица на полярное. Над ним сидела строгая красивая старуха, в отсвечивающих льдом глазах которой не было ни злобы, ни брезгливости – только повиновение воле, приказавшей заставить Зворыгина жить.
Шевельнув головой и руками, он почувствовал слабую, застарелую боль, и она его не затопила и не обездвижила. Медсестра и служитель помогли ему сесть на постели, встать на ноги. Повели его под руки к выходу из поразительно светлой и чистой палаты, где на дюжине коек пластались и читали газеты какие-то люди. Он увидел на спинке ближайшего стула фиолетово-серый отутюженный китель с цыплячьими петлицами на длинных отворотах и серебряной россыпью горделивых пернатых значков на груди. Немчура! Летуны! Это китель висел в такой близости от кровати Григория, что как будто бы принадлежал, а верней, предлагался ему.
Всюду было так чисто, светло и бело, что аж больно глазам. Надтреснутые ребра ныли непрестанно – тупо и надоедливо. Проходя мимо зеркала, Зворыгин оглядел себя. Башку разнесло на правую сторону; половина лица от разбитого сапожищем надбровья до распухших бесформенных губ заплыла гнойной опухолью. На голой груди, животе и руках – вишнево-синие подтеки крови и подсохшие темные ссадины в ореолах немецкого йода. Как чубарый бугай – весь в подпалинах.
– Снимайте кальсоны. Вымыться надо.
Служитель наполнил белейшую ванну водой, помог ему тщательно вымыться, подал вафельное полотенце, хрустящее от стирки свежее белье с невиданными пуговицами на кальсонах, больничные тапочки, серый халат. Зворыгин, обложенный ватною одурью, повиновался – ни брыкаться, ни даже ругаться у него еще не было сил. И уже озирался сквозь жаркую наволочь в нашатырной прохладе большого зашторенного кабинета.
