– А в данном случае, Зворыгин, ирония ваша совсем неуместна. У нас хватает превосходных летчиков-арийцев. И Герман Борх вам это показал. – Точно, тварь, раскаленный паяльник приложил к его ссаженному самолюбию. – Мы совершенно не нуждаемся в услугах посредственных пленных пилотов. Но вы, Зворыгин, случай исключительный. Надеюсь, что теперь вы осознали нашу высокую принципиальность и степень уважения к вашему таланту? Только вдумайтесь: вам, славянину, предложено воевать локоть к локтю с арийскими летчиками.
Различила его, избрала, призвала к себе высшая сила, что поставлена Богом над миром, – разбежался, ага, обмирая от невероятно дарованной милости, дозволения на жизнь, бесподобность вот даже, и бросился лапами на хозяйскую грудь.
– А какое ж мне будет… довольствие в ваших рядах? – с нетаимой издевкой задышал по-собачьи прерывисто, часто.
– Отбрасывая вашу иронию, скажу: мы можем предложить вам содержание, как у штаб-офицеров люфтваффе. Мы знаем, что у красных вы были командиром отборного гвардейского полка. У нас вы сможете возглавить стаффель, эскадрилью – конечно, не арийских летчиков, а русских патриотов. Мы бы вам предложили и полк, но, к сожалению, хороших русских летчиков так мало. И не смотрите на меня с презрением, Зворыгин. Я прошу вас, сознайтесь: неужели вы искренне преданы большевистской идее? Неужели вы верите в уравнение скотов и людей – причем путем тотального принижения и даже истребления последних? Не смотрите на то, что мы вам предлагаем, как на унижение. Смотрите на это как на возможность новой жизни, которая дается только вам.
А что если и вправду – кровь кинулась в голову, напитала росток полоумной надежды –
– Ну а вы… меня… значит, тогда… на портрет… где я с вашими асами улыбаюсь в обнимку. А сперва буду должен винтярой… своих… изрубить… наших… пленных, лишь тогда мне у вас будет полная вера.
– Я в вас не ошибся, Зворыгин. Вы – в самом деле умный человек. Не задай вы мне этот вопрос, я бы отдал приказ заключить вас с другими славянами в лагерь, так как понял бы вашу неискренность и желание перелететь на ту сторону. – Паскудно искривились женственные губы. – Вы верно догадались: мы действительно предполагаем использовать вашу персону в кое-каких пропагандистских целях. Но вы прекрасно понимаете, Зворыгин, что это не поможет пошатнуть моральный дух существенных соединений красных. А что касается того, что мы заставим вас казнить кого-то из ваших соплеменников, – да бросьте. Для этого у нас достаточно отребья. Вы нужны нам, Зворыгин, абсолютно здоровым психически. Вы не хотите убивать людей одной с вами крови – ну что же, мы предложим вам должность инструктора в нашей истребительной школе. Но вы же охотник, Зворыгин. И только в бою, не иначе, вы проявляете свою действительную сущность. Ну так что вы ответите мне?
Зворыгину было легко. Для него все решилось в минуту разговора с тем русским, кулаком, отщепенцем, у которого русские люди убили родных, а верней, в ту минуту, когда он, Григорий, почуял, с какой силой хочется жить, и когда перемог этот ужас, опускающий на четвереньки. И, застряв меж зубцами грохочущего транспортера и поехав навстречу медлительным челюстям, пережевывающим пленный народ, усмехнулся последней свободе своей:
– Я, знаете ли, с вами не согласен по тому вопросу… кто является высшею расой в настоящий момент на земле. Вы же ведь человечину жрете. Кишка вы прямая. И чтобы я пошел под вас? Целый русский – под немцев? Самолюбие не позволяет. Не терплю, когда кто-то меня опустить норовит.
Вот сейчас он и вправду почуял презрение. Для безглазого этого сладострастника каждый – всего несколько мест для удара хирургически тонкой иглой: самоосуществление – гордыня – утроба. «Я, я, я», «мне, мне, мне» – верит, тварь, что Зворыгина он подцепил и распялил на предметном стекле его душу. Человек – это то, что нельзя отобрать у тебя, разве что вместе с жизнью самой, как визигу отнять от хребта задохнувшегося осетра. А вот эти сверхлюди доказать все хотели, что если хорошенько помучить любого, все отнять, что возможно отнять, то уже ничего от тебя, кроме «жить!», не останется.
