Лакированным деревом отливали наборный паркет, и резные панели на стенах, и массивный начальственный стол с желтой матовой лампой и большой малахитовой пепельницей. На полянке настольного света покоились лощеные ладони «особиста», которые неуловимым чем-то отличаются от выхоленных рук штабного офицера, конструктора, хирурга, пианиста – какой-то скрытной чувственностью, что ли, не живостью и чуткостью легавых, как руки музыканта, а именно какой-то властной похотливостью. И губы у этого немца тоже были паскудные – бесцветные тонкие губы человека без крови, застывшие в скрытно глумливой соучастливой полуулыбке. Чисто выбритый мягкий, какой-то не арийский подбородок – будто много живых, не плакатных арийцев он, Зворыгин, успел перевидеть. Светло-серый гражданский костюм, аккуратно повязанный галстук в косую полоску. Верхней же половины лица, глаз, обрезанных ламповым светом, Григорий не видел.
– Здравствуйте, Зворыгин. Садитесь, пожалуйста, – заговорил ариец на опрятном русском – с усердием отличника, который для пользы дела выучил язык ущербного народа. Будто добротное устройство без запинок проигрывало нужную пластинку. – Садитесь, садитесь, вы еще слишком слабы, и любое усилие причинит вам страдание. Приказав привести вас сюда, я руководствовался разрешением вашего врача. Он заверил меня, что вашей жизни и здоровью ничего не угрожает и что теперь вы уже можете воспринимать сложившуюся ситуацию рассудочно. По его мнению, у вас железное здоровье. Как мне к вам обращаться? Если вы пожелаете, я могу обращаться к вам по имени-отчеству.
– Можно… просто… дерьмо… – Прикушенный язык разбух мочалкой и едва ворочался.
– Мне нравится ваш ироничный настрой. Все ваше поведение выдает в вас сильного человека. Пожалуйста, курите, пейте чай или, если хотите, коньяк. – Рука шевельнулась, указывая на столик-тележку с красивыми заморскими фигурными бутылками. Зернисто блеснули нашлепки икры на сливочном масле, крупитчатом хлебе. Ну ясно, сперва били в кровь, а теперь… Зачем он им нужен?.. – Поверьте, это не подачка. Мы в самом деле уважаем в вас достойного противника. Это те… мужики из славянского остбатальона, которые зверски вас, Зворыгин, избили, не имели понятия, что вы за птица. К слову, все они будут жестоко наказаны. Впрочем, я полагаю, что это не должно вас заботить. Чувство гнева и мести возможно испытывать только по отношению к равному – вы согласны со мной?
– Стесняюсь спросить… – прошепелявил он, почти не слыша сам себя. – Как там… в мире?
– Так вас заботят судьбы мира? Положение дел на фронтах повлияет на ваш аппетит – и на вашу судьбу? Ну что же, извольте: сегодня пятнадцатое ноября сорок третьего года. Мы с вами в Житомире. К величайшей досаде, мы оставили Киев. – Под сердцем распустилась огненная сила. – Но, как вы понимаете, этот крупный успех Красной армии нисколько не изменит вашу участь. Вашу участь способны изменить лишь вы сами. Так вот, я полагаю, что вы не особенно удивлены тому, что вы здесь, в нашем госпитале, а не в лагере военнопленных. Вы, конечно, наслышаны о том, что творилось в нашем эфире, когда наши летчики видели вас. Они называют вас Зверь, Красный дьявол, Душитель – ужасно банально, но, в сущности, точно. Наши летчики восхищены вашим редким искусством, и они не стесняются в этом признаться.
– А еще у меня… хер выдающийся. И баб я имел… на дивизию.
– Мне еще больше нравится ваша самоирония. Вы крепко насолили нам, Зворыгин. Одно только последнее столкновение с вами обошлось Рейху в несколько миллионов рейхсмарок. И десяток бесценных человеческих жизней, конечно. Сохранить стратегическую переправу для красных, уничтожить три цвиллинга – это, знаете ли… Да, да, я говорю о наших спаренных машинах, близнецах, – заторопился он услужливо, приметив что-то хищное в заплывших глазах человека, который бы даже в могильной земле оживился, услышав что-нибудь о новых самолетах. – Летающие бомбы инженера Шредингера, он назвал свое детище пафосно – инструментом Бетховена. Принцип действия этой штуковины вы, конечно же, поняли. Мы, немцы, не готовы допустить, чтобы кто-то из наших пилотов направлял самолет на позиции русских, убивая себя самого. Это ваши, Зворыгин, пилоты зачастую идут на смертельный таран, и большевистские газеты восхваляют их за это как героев. Но ведь вы не такой узколобый фанатик, Зворыгин, я верно сужу? Вы, само собой, храбры, но не так, как другие иваны, которые не дорожат своими жизнями… так скажем, в силу низких умственных способностей. Вами же движет точный, я бы даже сказал, виртуозный расчет. Убить противника наверняка и сохранить при этом свою жизнь – вот чего вы хотите, ведь правда, Зворыгин? Никакой слепой жертвенности, на которой настаивают ваши вожди. Только чистый, холодный расчет. Математика и… озарение.
– Что-то больно высок получаюсь, – проскрипел он усильно. – Прямо рыцарь какой-то тевтонский.
